Агринцев точно пробудился от ее возгласа и с растерянным, виноватым выражением притянул ее к себе и внимательно заглянул ей в лицо.
-- Не бойся, Вера! -- мягко сказал он. -- Я сказал то, что думал, но я еще сам не убежден в том, что я прав. Не стесняйся играть при мне столько, сколько хочешь... Я буду слушать тебя, и, может быть, я сам опять поверю обману.
Агринцев стал часто ходить к Екатерине Петровне. Она одна умела развлечь его и устроить так, что он начинал чувствовать себя спокойно и хорошо. Анна Николаевна и Вера раздражали его своей заботливостью, своей постоянной тревогой за него. Они убрали с его стола и со стены гостиной портреты Зины, но зато он каждый день находил в своей комнате вынутые просфоры. Это мать или старая нянька Зины приносили их от ранней обедни. Он встречал иногда эту няньку в коридоре, и она скользила мимо него, исхудалая, вся в черном, и только благоговейно целовала его в плечо. Говорить с ним, он знал, ей было запрещено. Анна Николаевна приходила к нему в кабинет, садилась на диван и следила за ним таким взглядом, от которого ему становилось больно. Катя чутко угадывала его настроение, и если не понимала его, то все-таки вела себя так, как будто оно было ей понятно. Как-то она предложила почитать ему вслух. Он согласился; но когда она уже прочла несколько страниц романа, он вскочил с своего места и взволнованно забегал по комнате.
-- Что вы мне читаете? -- вскрикнул он. -- Я знаю, я понимаю, кто это писал.
Она нашла подпись и прочитала имя автора.
-- Нет! -- возбужденно повторял он. -- Мне все равно, как его зовут; я знаю только, что он не имеет права писать, потому что он такой же слепец, каким я был год тому назад. Все те же условности, те же готовые, истасканные положения, как будто книга пишется не для живых людей, а для тех же героев романа. Скажите мне, к чему эта ложь? Я не верю, что существует хотя бы один человек, который не испытывал бы мучительную противоречивость, сложность чувства, а те люди, которые призваны разбираться в этих чувствах, уяснить их, -- они, напротив, упростили их, отвели им надлежащие места, надлежащие заголовки. Здесь -- любовь, здесь -- ненависть, здесь -- горе, здесь -- разврат. И все ясно и просто. Как будто все знают, что такое любовь, и горе, и ненависть... Как будто все должны чувствовать по шаблону, -- а если не чувствуют так, то должны стыдиться и скрывать. Ах, Катя! Если бы люди меньше скрывали и меньше стыдились, -- разве было бы такое одиночество, такой холод, такая пустота?
Катя закрыла книгу и откинулась на спинку кресла.
-- А вот я чувствую так, как пишут в романах, -- сказала она.
-- Нет! -- горячо возразил он. -- Нет! Вам это только так кажется! Вы этого только хотите! Вам нравится форма, вы свыклись с шаблоном и не откровенны даже сами с собой. То, что коробит вас в вашем чувстве, то, что противоречит ему -- вы усердно упрятываете в самый тайник вашей души и -- вы спокойны. Все в порядке. А когда запрятанное все-таки пробивается наружу, растет, крепнет, -- вы убеждаете себя, что чувство ваше изменилось, обманываете себя еще раз -- и опять верны шаблону. Опять все ясно и просто. И опять ложь, опять скрытность и одиночество.