-- А это вопрос особого рода, -- задумчиво заговорил Рачаев, -- чтобы убить себя, надо, чтобы в мозгу образовался нарост, род шишки. Наука еще не высказалась вполне определенно, но я, лично, убежден, что без образования этого нароста самоубийство невозможно.
Агринцев отнял руки от лица, растерянно поглядел на доктора, и вдруг им овладело непреодолимое желание хохотать. Он засмеялся, сперва тихо и сдержанно, потом опустил голову на руки и, уже не владея собой, хохотал все сильнее и громче. Слезы лились у него сквозь пальцы, грудь судорожно вздрагивала от рыданий. Он делал невероятные усилия, чтобы опять овладеть собой и, сознавая на себе презрительный взгляд доктора, с чувством тяжелого стыда и глубокого унижения, смеясь, оплакивал свою последнюю иллюзию, свою грустную, робкую, неясную веру, которая, несмотря на все доводы его разума, позволяла ему провидеть сквозь ничтожество всего окружающего, таинственное веяние нематериального, свободного от земного рабства, существования. Так и эта последняя вера оказалась иллюзией, обманом! Природа требовала жизни и обманывала воображение, как старая нянька, запугивающая букой капризных, упрямых детей.
Агринцев плакал, а на противоположном конце стола Рачаев нетерпеливо отбивал пальцами трель. Когда Семен, наконец, успокоился, доктор встал и тщательно пригладил волосы на своей голове.
-- Есть больные, которые не хотят переносить боли, -- сказал он. -- Я им даю морфий. Действие морфия лишает человека чувства действительности, но я, лично, предпочел бы страдания. К чему морфий? К чему боязнь правды и реальности, если эта боязнь нередко мучительнее правды и реальности? Ты не хочешь глядеть себе под ноги, и плачешь, когда падаешь и разбиваешь себе нос. Жизнь тебя не удовлетворяет! Это вся-то, вся-то жизнь!
Он широко развел руками, и недоумевающее выражение надолго застыло на его лице.
-- Ну, знаешь, пора... Собирайся. Я тебя довезу.
Агринцев с трудом держался на ногах, и встречные легко могли принять его за подгулявшего гостя.
-- Послушай, -- сказал он, когда они уже ехали на извозчике, -- я понял, что "она" тебе все рассказала. Скажи: она очень меня ненавидит? Как она мне крикнула тогда: "С презрением и ненавистью!.. С презрением и ненавистью!.."
Рычаев провел рукой по воздуху.
-- Это ведь круг, -- заметил он. -- Она любила, теперь ненавидит, потом опять будет любить.