Он видел свою комнату, стол, сдвинутый к стене и заставленный незнакомыми ему предметами; он видел широкую спину и затылок Рачаева; а близко над ним склонялось озабоченное лицо его матери, и от прикосновения ее рук в его голове он чувствовал тяжесть и холод. Он видел Зину. Она сидела на своей постели. Лицо ее было бессмысленно и дико, волосы сбились на голове и у правого уха. Кругом нее толпились какие-то незнакомые люди, и у всех было то же бессмысленное, животное выражение лиц.

-- Пустите меня! -- просила Зина.

А люди хохотали и отвечали в один голос:

-- Некуда! Некуда! Оставайся!

Он видел Веру. Она стояла среди комнаты и медленно раскачивалась туловищем взад и вперед. Глаза ее то ярко вспыхивали, то угасали; она улыбалась упоенной, безумной улыбкой, а руки жадно и порывисто ловили воздух. Потом она закидывала голову и, вся замирающая, трепетная, расплывалась в какое-то безобразное, мутное пятно.

Но чаще всего он видел одно лицо -- знакомое, но такое печальное и бледное, что когда он смотрел на него, ему хотелось плакать. Было ли это во сне, или наяву, знал ли он это лицо раньше, слыхал ли он его имя -- он в это время припомнить не мог. Уже позже, он как-то долго следил за ним, и когда, случайно, они встретились глазами, он вдруг узнал его и сделал слабое движение рукой.

-- Катя! -- прошептал он.

И тогда он увидал, как высокая, светлая фигура вдруг скользнула вниз и опустилась у его кровати; он почувствовал слезы и поцелуи на своей руке и услыхал голос, который говорил так ласково и нежно, что ему не надо было понимать слов.

Мало-помалу видения стали менее ярки и отчетливы, но более продолжительны, и он стал сознавать, что то, что окружает его, существует в действительности. Он уже знал, что мать, Вера и Катя ухаживают за ним и сменяют друг друга по дежурствам. Он знал, что Рачаев приезжает раза два в день и часто подолгу засиживается у его постели. Еще позже он даже стал замечать, что засиживается доктор именно тогда, когда около него дежурила Вера. Исподтишка он наблюдал за ними, и его немного сердили рассеянность и возбужденность сестры, пылающий румянец ее лица и та счастливая улыбка, которую она старалась и не умела скрыть.

Эгоизм страдающего больного возмущался при виде чужого счастья, и несмотря на заботливость и предупредительность, которыми сестра и доктор окружали его, больной капризничал и, в душе, считал себя оскорбленным и обиженным.