-- Я не делаю ничего дурного, -- говорила она своим подругам, когда те с любопытством расспрашивали ее о ее семейных неурядицах. -- Я не понимаю, почему Павленька всегда говорит о каких-то порочных инстинктах. Какие это инстинкты? Я не знаю. Мне скучно, и хочется, чтобы было весело. Я люблю смеяться, а он уже не любит. И меня он уже не любит! -- прибавляла она, и слезы градом лились из ее глаз.
Прошел еще год, и в городе стали поговаривать о том, что Чайкины расходятся. Ими стали интересоваться, об их отношениях толковали во всех знакомых домах. Нашлись люди, которым эта семейная драма настолько благотворно подействовала на нервы, отупевшие от провинциальной скуки, что они почувствовали настоятельную потребность проявить хотя бы чем-нибудь жажду духовной деятельности. Эти люди поняли, что маленькая Зоя играла в своей собственной жизни только второстепенную, страдательную роль, и приложили все старания, чтобы еще сильнее восстановить против нее, слабой, беспомощной, сильного и властного Павла Николаевича. Только он один мог дать интересующему их делу решительный поворот, и люди, из дурного любопытства, из потребности новых впечатлений, старались влиять на него намеками, разговорами и даже анонимными письмами. Зоя уже не могла показаться на глаза мужу, чтобы не вызвать бурной и грубой сцены. Она чувствовала, что он не только разлюбил, но и возненавидел ее. И не знала, за что. А он уже был убежден, что она лжет ему не только словами, но и невинным доверчивым выражением глаз и детской непорочностью, которой веяло от всего ее существа. Лжет каждой смеющейся морщинкой и ямочкой своего хорошенького личика, крупными слезами, которые все чаще и чаще скатывались по ее щекам. И больше всего его возмущала ложь по отношению к ее ребенку. С тех пор, как ей грозила опасность быть разлученной с ним, она ласкала его порывисто и страстно, и тогда лицо ее выражало боль, тоску и глубокое недоумение. Павел Николаевич был убежден, что эти ласки и это страждущее выражение были только проявлением ее хитрости и умения притворяться. Он был опытен... Он знал женщин. И те, которых он знал, все хитрили, притворялись, обманывали... И он с ужасом чувствовал, что, призывая на помощь свой горький опыт, он сам, невольно, вынужденно вызывает к жизни все свои старые постыдные и постылые воспоминания, окружает себя ими, как призраками, и эти призраки, насильно вторгнувшись к его святому, чистому, семейному очагу, язвительно смеялись над его жаждой обновления, над его пленительной мечтой, в осуществление которой он поверил. И обиднее всех, и язвительнее всех смеялась сама Зоя, женщина-ребенок с наивными, доверчивыми глазами. Правда, он уже давно-давно не видал ее смеха, а видел много, много слез, но он верил только тому, что подсказывал ему его опыт, а те женщины, которых он знал, плакали только для того, чтобы обманывать, плакали, чтобы иметь право смеяться с злым и коварным торжеством.
Изредка Зоя делала попытки примирения.
Один раз это случилось тогда, когда Гуля заболел. Павел Николаевич остался с вечера сидеть около его кроватки, а Зоя, проснувшись ночью, сунула босые ноги в туфли, накинула блузу и вошла в детскую в то время, когда ребенок только что успокоился и заснул. Павел Николаевич увидел ее и раздраженно махнул рукой, чтобы она ушла. Зоя остановилась недалеко от двери, но не послушалась и не вышла. Павел Николаевич второй раз энергично махнул рукой. Она не двинулась. Тогда он встал, подошел к ней крадущимися шагами и, крепко схватив ее за плечо своими сильными пальцами, вывел ее из комнаты и уже хотел затворить за ней дверь, как она неожиданно схватила его руку и крепко прильнула к нему всем телом.
-- Павленька! -- зашептала она. -- Павленька, О, Павленька!
Он настолько не ожидал от нее такой выходки, что в первую минуту растерялся.
-- Скажи, что этого не может быть! -- задыхаясь продолжала Зоя. -- Того, что я сейчас... пережила. Я заснула, думая, что наш Гуля болен. И вдруг, во сне, я поняла, что это все равно. Для меня, понимаешь, он все равно умирает. Ты его берешь себе, а меня выгоняешь... Павленька! Ты знай, что я от вас не могу уйти. Куда? Зачем? Я не могу, Павленька, быть одна, так, как я чувствовала сейчас. Это такой ужас! Ты скажи, что этого не может быть! Ты прикажи мне, что мне делать, чтобы ты простил. Ты прикажи!
Вся кровь бросилась в голову Павла Николаевича, и сердце тяжело и громко стукнуло в груди.
-- Гуля не умирает. Гуле лучше, -- глухо сказал он.
-- Скажи про меня... Скажи! -- продолжала Зоя. -- Ну, да... Гуля не умрет. А я? Что я тебе сделала, Павленька? Куда я поеду? Зачем?