Она все крепче прижималась к нему, и, ободренная тем, что он до сих пор не оттолкнул ее, закинула голову, потянулась и робко поцеловала его в губы.
Он вздрогнул, толкнул ее так, что она едва не упала.
-- Вот на какие штучки вы способны! -- хрипло проговорил он, и все лицо его исказилось от злобы. -- Пользуетесь минутой... Прибежали сюда, к постели больного сына, рассчитывая, что я... я естественно не вполне владею собой. Прибежали в этом виде... Тянетесь с поцелуями. И это именно теперь, теперь. Знаете, расчет почти безошибочный. Очень ловко! Вы только не приняли во внимание, что я не юнец, не наивный школьник. Вы не приняли во внимание, что я знаю и вижу вас насквозь, всю, до глубины вашей мелкой, порочной душонки. Хотите, я скажу вам больше? Хотите?
Она прислонилась к косяку двери, низко опустила голову, и он видел, как вздрагивали от рыданий ее грудь и плечи.
-- Хотите?
-- Говори, Павленька, -- с безнадежной тоской ответила она и вытерла слезы рукой, -- говори так, чтобы мне что-нибудь понять. Я ничего не понимаю. Я ничего...
-- Так вот, я скажу вам: вы мне противны. Вы -- бездушное, ничтожное чувственное существо. Вы -- та темная сила, которая тянет человека вниз и губит в нем все возвышенное, все чистое, все Божье. Вы... Вы вся обман, ложь, соблазн, унижение. Я привел вас в свой дом, и вы отравили его своим дыханием. Вы изгнали из него мою мечту и поселили такие ненавистные мне, такие проклятые образы и воспоминания! Чтобы исчезли они, надо, чтобы исчезли и вы. Это нужно, это необходимо, потому что мой сын растет, потому что я не хочу, чтобы что либо нечистое касалось его пробуждающейся души. Поняли вы теперь? Поняли, что вам нельзя здесь остаться?
-- Ничего не поняла! -- сказала Зоя. -- Может быть, я очень дурная. Ты умный, тебе лучше знать. Но я была такой всегда. Я не изменилась. А ты меня любил. Помнишь, как мы любили друг друга, Павленька? И я не изменилась. Если бы ты был добрей ко мне, если бы я не боялась, я бы опять стала тебя любить. Нет, я не понимаю. Я не понимаю! Но если ты говоришь, что это нужно для Гули, я уеду. Неужели нужно? Нужно?!
Павел Николаевич глядел на жену, и от ее слез, от ее тихого, скорбного голоса непрошенные чувства жалости, раскаяния и даже виновности шевельнулись в его душе.
-- Иди теперь к себе, -- невольно смягчая голос, сказал он.