И она опять смеялась.
-- Я уж так привыкла ходить из дому в дом, мне кажется, что мне нет места на всем свете. Так и буду ходить, ездить. Только бы не быть одной! Я так боюсь быть одной!
И она, действительно, ходила, целыми днями ходила из дому в дом, и кто бы ни глядел в окно, непременно видел раза два-три на день ее маленькую, тщедушную фигурку, поспешно шагающую по снегу среди улицы и потом по протоптанным тропинкам к подъездам домов.
-- Вот идет Зоя Владимировна! -- говорили те, кто глядел из окна.
-- Вот опять идет Зоя Владимировна!
А когда сумерки сгущались, и на белом снегу черными, резкими пятнами выделялись фигуры прохожих, а лиц и одежды их нельзя было различить, Зою Владимировну не узнавали издали и, только встретившись с ней лицом к лицу, говорили:
-- Ах, это вы?
-- Это я! -- отвечала она и смеялась.
Становилось совсем темно, и на улицах, на которых не было принято зажигать фонарей, ложились только светлые пятна -- отражения освещенных окон домов. Случалось, что в одно из этих освещенных окон мягко ударялся комок снега.
-- Это Зоя Владимировна! -- говорили те, кто сидел за освещенными окнами.