Из темного леса прошлого няни вдруг выскочила эта чашка с барашками в лентах, с пастушкой и пастушком в напудренных париках. Больше сорока лет тому назад разбита чашка. Каким образом уцелела она в странной памяти этой маленькой старушки, которая не умела иногда назвать самых близких своих умерших людей?
-- Нянюшка, обедать! -- позвала горничная Мариша, просовывая в дверь смеющееся задорное лицо.
-- И то пойти, -- сказала няня, -- пора!
-- Няня, она нарочно, она смеется, -- уверяла Таня. -- Какой теперь обед? Рано еще.
-- Ну, погоди! -- погрозила няня, мелкими шажками семеня к двери. -- Пойду узнаю... Пойду погляжу... А то я тебе посмеюсь. Я тебе посмеюсь!
Весь этот день было скучно, потому что не было возможности выйти из дому. Всюду была вода и грязь, и Таня ходила только на крыльцо постоять и послушать, как всюду журчит, капает, течет. Дрилька был почему-то не в духе, ходил с поджатым хвостом и опущенными ушами и только недоверчиво косился, когда Таня спрашивала его, что с ним. Как только затопили камин, он растянулся перед ним во всю свою длину, покряхтел и заснул. Таня пошла к матери, чтобы выпросить у нее книгу для чтения, но в ее комнате стоял садовник, а весь ее стол был завален пакетиками с семенами, в которых они оба никак не могли разобраться.
-- Ты читай, что написано, -- говорила мать. -- Написано: сеять в феврале. Какой же теперь февраль? Апрель на носу.
-- Да оно это правильно, что так, -- быстрым говорком возражал садовник. -- только оно уж, февраль-то, пропущено, а, значит, ежели теперь, то в самое время и как раз подойдет.
-- Да ведь я в феврале выписывала и все тебе отдала, как уезжала...
-- Вот-вот! Как уезжали, так мне все и отдали, а как, значит, я все приготовил, и теперь самое время...