Больше она не умела ничего сказать, да и случая для разговора никогда не выпадало.
Он не говорил даже и этого, а только торопливо раскланивался и отходил.
-- Чего говорят, что он заикается, -- возмущалась барышня. -- Ни разу не слышала, чтобы он заикался. Всегда врут!
В обществе ей было скучно и тяжело. Мужчин она побаивалась, дам не любила, молодые девушки возбуждали в ней зависть, ревность, какую-то непреодолимую ненависть, которую она даже не пытается скрыть. Молодые люди ее возмущали. Кажется, она все время только и занималась тем, что сравнивала себя с другими и доведенная до отчаяния никому неизвестным ходом своих мыслей, вдруг заявляла о тебе самым неожиданным образом.
-- Ах, Надежда Васильевна, ведь ваш муж приезжал ко мне денег взаймы просить. Ну, я не дала. Все глупости! И опять будет просить, опять не дам.
И она потом долго с наслаждением смеялась.
-- Хорошенькая у вас дочка, Анна Петровна, только жалко, что она совсем косая. Ей сколько лет? Должно быть больше 25? Или вы ее года скрываете?
Другой раз она откровенно заявила:
-- Какие все странные люди! Все про меня говорят, что я глупая и злая, а все к себе зовут, потому что на что-то надеются. А мне ничего не нужно, так я к тебе никого и не зову.
Возвратившись домой, она сейчас же надевала капот с длинным шлейфом, распускала волосы и точно обезумевшая металась по комнатам, то захлебываясь от смеха, то безудержно рыдая.