Иван Дмитриевич растерянно оглянулся и молча опять предложил ей руку. Он покраснел и видно было, что ему стало жарко.
-- Отчего же вы молчите? -- продолжала она. -- А, видите, что вам наговорили про меня всяких сплетен! Что вам сказали? Все злятся на меня, потому что я говорю вслух то, что другие ни за что не скажут. Другие не смеют, а я смею! Мне ни от кого ничего не нужно. Вам тоже ничего не нужно. Вот, нас только двое... Мы только друг другу можем верить. Иван Дмитриевич, разве вы кого-нибудь любите или уважаете? Я знаю, вам надо играть в карты... нужны эти... как их... партнеры... Послушайте! Есть, может быть, такие люди, которых можно любить и уважать, но я их больше других ненавижу. Если бы эти попросили, я бы дала им денег, чтобы их унизить перед собой. Я одного такого целый год караулила, когда ему петля придет. Нарочно ему всегда рассказывала, что не знаю, куда деньги девать, когда знала, что ему уже зарез. Послушайте, ведь эта вся дрянь, которую можно бить по лицу, только потому, что они все надеются... Ведь эти людишки, которые заставляют нас презирать их... Послушайте! Вы знаете, что они сами, все-таки презирают нас? Вы это знаете? Вы знаете, что мы даже оскорбить их по настоящему не можем? Они от нас не чувствуют. Они нас сами слишком презирают. И я знаю, что даже мои шутихи, эти гадюки, которых я даже нарочно обсчитываю на жалованье, чтобы они злились, так вот даже эти лизоблюдки, наверно, презирают меня.
Она топнула ногой и сверкнула глазами.
-- Успокойтесь! -- с трудом выговорил он. -- Пойдемте.
Но она опять не взяла его руку и продолжала стоять.
-- Разве вы воображаете, что вы гораздо счастливее меня? Вас лучше обманывают, потому что вы меньше отказываете. Я знаю, что вы раздаете взаймы и даже делаете подарки. Зачем, я не понимаю. За их благодарность? Чего она стоит? Я вам говорю, все над вами смеются, что вы заика. У вас тоже друзей не может быть. Только мы с вами можем верить друг другу. Ну, приедете вы ко мне? Отвечайте.
-- Я доведу вас куда вы прикажете, -- сказал он и вежливо дотронулся до своей шляпы. Она долго и пристально глядела на него, потом повернулась и с хохотом побежала к дому.
-- Иван Дмитриевич! -- крикнула она обернувшись и задыхаясь от усталости. -- Иван Дмитриевич!
Он все еще стоял на том же месте, но на ее зов сделал несколько шагов в ее сторону.
-- Я теперь тоже заметила, как вы заикаетесь, -- не переставая хохотать, закричала она ему. -- Ах, как это смешно! Смешней... смешней моего... горба. Я только затем и говорила с вами, чтобы... посмеяться. Я пошутила. Я по-шу-ти-ла!