-- Как, -- спрашиваю, -- ваше здоровье? Мы соседки. Думается мне, наша столица вам повредила: насморк у вас, будто?
Она немного удивилась, однако, ничего.
-- Благодарю вас, -- говорит, -- да, действительно, легкий насморк. A я не знала, что у вас все так слышно.
-- Боже сохрани! Ничего у меня не слышно, а по лицу я замечаю. Столичный воздух, знаете, с непривычки очень вреден.
Хотелось мне ей сразу показать, что я женщина умная и образованная, но вместо того она мне показала свое невежество: ни слова не ответила, шмыгнула в свою дверь и заперлась.
* * *
Опять с вечера все сморкалась, а сегодня ушла. Нет, не к ушному врачу она приехала! Горничная принесла мне несколько клочков почтовой бумаги. Это перед тем, как посылать рассыльного, она писала и рвала. На одном обрывке всего три слова: "Дорогой, любимый, ненаглядный". Ах! Как меня это поразило! Читаю другое начало письма: "Я приехала, мой ангел. Где мы увидимся? Если не хочешь прийти ко мне, то мы могли бы"...
Остальное так мелко изорвано, что почти ни одной фразы понять нельзя; битый час я складывала и перекладывала, но так ничего и не добилась. Больше всего меня заинтересовало: "Скрой от нее, что я здесь, чтоб"... "нарочно в такой час, когда она спит и в твои руки. Обмани ее, во что бы то"...
-- Ах, матушки! Да, что же это такое? Волосы заплетает в косичку и закладывает на макушке; носит красную фланелевую юбку. Неужели роман? Позвала горничную, -- ее зовут Феней, и она здесь очень хорошая, скромная девушка. Обещала подарить ей мои старые туфли, если она будет сообщать мне все, что заметит. Та поклялась и перекрестилась. Ключ от комнаты остается у нее, и она может рыться, где угодно. Такая славная эта Феня. Ужасно люблю такие открытые, честные, веселые лица!
* * *