Сад большой, старый и разбит он по-старинному: посредине круг, обсаженный елями, а вокруг -- шесть липовых аллей, расходящихся звездой. Между аллеями -- куртины с яблонями. Когда липы цветут, в этой части сада бегут волны такого сильного и сладкого запаха, что у непривычных людей может заболеть голова. В конце средней и самой широкой липовой аллеи -- пруд, но он не велик, запущен и в сухое лето пересыхает до дна. Тогда это -- просто овраг, окаймленный ветлами, березками и кустами рябины; внизу сочно зеленеет трава, а над ней всегда вьются большие блестящие стрекозы.
За прудом широкая куртина полого спускается к ручью. Здесь яблони не затенены и в строгом порядке рядов поддерживают на искривленных стволах свои большие отягченные кроны. Почти у каждой яблони несколько подпорок, и это придает им вид изнемогающих тружениц, с покорностью несущих свой непосильный труд.
В нижней куртине -- всего одна аллея, да и та в стороне вдоль канавы. Здесь одни плакучие березы, которых с каждым годом становится все меньше и меньше, потому что они слишком стары и им, кажется, уже не под силу жить. Одна погибла от грозы, но ее сухой, расщепленный ствол еще высится с трагической горделивостью. У другой сломало бурей верхушку; сломало, но не сбросило вниз и живые зеленые ветви бережливо баюкают свою поникшую главу. Многие постепенно и беспричинно засыхают; умирая медленной смертью, и в ряду аллеи уже много низких широких пней, и эти пни похожи на надгробные плиты.
Только одна береза выдвинулась почему-то далеко из ряда других и раскинулась на просторе мощная, прекрасная. Ее вершина всегда первая видит восход солнца, и хотя все ее тонкие гибкие ветки с острыми листочками, точно струятся к земле, сама она кажется равнодушной ко всему земному. У подножия этой березы приютилась пасека. В ней всего десятка два ульев, беленьких с зелеными крышечками, маленькая сторожка и шесток с потемневшей иконой. Кругом всего -- легкий плетень с входной калиткой. Но почему-то кажется, что этот мирный уголок совсем не принадлежит к саду, что есть что-то невидимое и непонятное, что делает его совсем обособленным и не только уединенным, но и отрешенным от всего окружающего. Только одна старая береза не чужда этому маленькому, безмятежному мирку: она покровительствует пчельнику, предохраняя его от ветра, лаская его своей неподвижной узорчатой тенью в жаркие дни и безмолвно стоя на страже ночью не то в чуткой дреме, не то в глубокой задумчивости о чем-то вековом, безначальном и бесконечном.
Ниже, к ручью, стоит шалаш, и в нем живут садовые сторожа. Их три: Кажор, Сенька-криворукий и мальчик Митя.
Когда Кажора хотят рассердить ему кричат: "Кажор, лягушку ободрал!", и эту непонятную обиду он никогда не оставляет безнаказанной: если он не может броситься на обидчика с кулаками, то он осыпает его бесконечной, вдохновенной бранью. Особенность Кажора и его главное преимущество -- его голос. Но он не поет, а просто кричит, и когда по вечерней заре или в тишине ночи вдруг раздаются и далеко разносятся какие-то нелепые, дикие звуки, никто уже не пугается и не удивляется, потому что к этому крику все привыкли.
Кажор -- небольшой, коренастый, с очень маленькой головой. Он прежде работал на фабрике, но его выгнали, и чтобы как-нибудь добывать себе кусок хлеба, он стал наниматься в садах сторожем. Ни на какую другую работу он годным себя не считает, хотя он молод, здоров и силен.
-- А сторожить разве легкое дело? -- рассуждает он. -- От лихова человека, скажем, ружье первое дело, а нечисть лесная и ружья не боится. А что в лесу, что в саду, нечисти этой не приведи Бог!
Кажор попросту -- трус. Он боится темноты, всего невидимого, непонятного и неизвестного, и всегда преувеличивает все опасности и выдумывает небылицы, чтобы оправдать свою трусость; но вместе с тем он больше всего на свете любит драки и как участник, и как зритель и в этом спорте обладает большим навыком и, несомненно, смелостью и жестокостью.
Сенька -- бывший солдат. Он неспособен к тяжелому мужицкому труду, потому что как-то сломал себе руку; кость срослась, но неправильно. Он -- пьяница, и когда выпьет, он еще более добродушен и мягок, чем обыкновенно. Но в этой мягкости есть что-то подавленное, насторожившееся, и говорит он всегда пониженным голосом, быстро поворачивая голову и оглядываясь по сторонам, точно боится, что его подслушают. Почти к каждой фразе он прибавляет: "за рупь двадцать", -- и не замечает этого.