От пасеки быстро подвигается белая фигура. Кутька бросается, лает, но вдруг припадает к земле, ползет и ласково подвизгивает.
Дед старый, сухенький, семенит на ходу ногами, но держится прямо и бодро.
-- На помочь, ребята; на помочь завтра приходите, -- говорит он скороговоркой, чуть-чуть шамкая. -- Завтра непременно два роя отроится. Боюсь, упущу. На помочь, говорю, на помочь приходите.
-- За рупь двадцать! -- с готовностью соглашается Сенька. -- А мы думали, дед, ты спишь.
-- He сплю, касатик, не сплю. Я когда на зорьке прикурну. Какой у меня сон? Нету сна. На зорьке... Шуметь стали... Пчелки-то! Шумят. Пойду, думаю, на помочь позову.
-- А к тебе, дед, зачем бабы ходят? -- кричит Кажор и хохочет во все горло. -- Ай да, дед!
-- Баба? А это внучка, милый, внучка моя прибегала, рубаху мне принесла, -- охотно объясняет дед. -- Чистую, значит, рубаху. Смениться мне. "Дай, говорит, дедушка, я тебе пяток яиц"... Куры это, значит, у них свои несутся. Да не ем я яиц. Не ем... Не хочу. Хлебца ем, картошку. Вот, кваску когда с луком.
-- Ты, дедушка, посиди у нас, -- предлагает Сенька.
-- Нет, пойду, -- торопится старик. -- Шумят пчелки-то. Я слушаю. Сейчас слышу, ладно или неладно шумят. To шум у них ровный, дружный, веселый... Так-то вот! A я от одного улья к другому хожу и слушаю, хожу и слушаю. Завтра беспременно два роя отроится.
-- А мы тут, дедушка, говорили, как у людей жалости нет, -- говорит Митя и волнуется. -- Ты скажи, дедушка, разве можно, чтобы без жалости жить? -- страстно спрашивает он.