Кажор хохочет.
-- У меня нутро испорченное, -- продолжает Сенька. -- Как испугался один раз, так испуг во мне и сидит, за рупь двадцать. Это я еще в солдатах был, так привелось мне видеть, как людей пороли. Так допрежь того не пил, капли в рот не брал, а тут испугался и пить стал.
-- Это за что же пороли-то? -- спрашивает Кажор.
-- А усмирение производили. Управляющий барский телеграмму начальнику прислал; неповиновение, значит; ну, нас и повели. Сейчас усмирение. Отсчитают десятого мужика: ложись! Время сурьезное было...
-- Страшно? -- задыхаясь, спрашивает Митя и дрожит.
-- He к ночи вспоминать! -- вздыхает Сенька и крестится. -- Мужичонко-то один, как вернулся домой, пошел в сарайчик да и повесился. А он и в жребий не попал. Бог его знает, с чего! Затосковал, что ли.
Все молчат, а Кажор начинает тихо, протяжно выть. Кутька лезет к нему в лицо, пугается и пятится.
Митя трет себе грудь и кашляет.
-- И все смеют! -- злобно говорит он. -- Все смеют!
-- Дед идет! -- весело возвещает Кажор.