-- Калина-то? Что, не думается тебе, что если сломить веточку, из нее брызнет кровь? Это -- калина... Ну, пройдешь, что ли со мной смотреть, как сажают яблоньки? -- весело спросил старик.
Зоя пошла.
Яблоньки сажал садовник и поденные бабы. Готовые с осени ямки чернели среди молодой яркой травы, точно маленькие могилки. В эти могилки ставили тоненькие хворостинки, и бабы в ярко-красных юбках, перегнувшись вдвое, забрасывали ямку землей.
-- Славно, славно! -- почему-то сказал дедушка и бодро пошел вдоль по ряду только что посаженных хворостинок.
Зоя остановилась. Здесь, на солнышке, было очень тепло, почти жарко; странно было представить себе, что та белая полоса, которая лежала вдоль сада, была не что иное, как снег. Низко над травой порхала ярко-желтая бабочка, в саду кричали грачи и где-то дальше, в поле, мычала корова. Зоя оглядывалась, слушала и думала: "Что мне со всем этим делать, если у меня нет счастья? Зачем я приехала? Куда я дену себя?"
Она села на пень и опустила голову.
Солнце припекло ей плечи и затылок; живое тепло пробегало по всему ее телу. "Никогда, никогда я не буду больше счастлива,-- думала она.-- Никогда, никогда..."
Вечером все небо заволоклось облаками, деревья зашумели. Стало темно и холодно. Дедушка велел затопить камин, и старый Егор, дедушкин камердинер, растапливал его соломой, стоя на коленях, и долго кряхтел и шептал. В комнате запахло соломой и дымом. Зоя слышала, как за окном деловито и озабоченно тараторили галки. Пришла Ефимовна, экономка, и долго говорила с дедушкой насчет каких-то телят и поросят.
-- Не один будете, слава богу,-- угодливым голосом говорила она.-- Одним-то вам и праздник не в праздник, ей-богу! Теперь есть о ком позаботиться, ей-богу!
Она все смеялась и оглядывалась на Зою, и в этих взглядах была хитрость и ненасытное бабье любопытство. Зоя понимала, что своими разговорами о телках и поросятах, о приближающемся празднике она всеми способами спрашивала ее: "Зачем она приехала? Почему? Надолго ли?" Но это не сердило ее, а забавляло.