Она опять вздохнула.
Она горячо, но несвязно рассказала самую обыкновенную, вечно повторяющуюся историю молодой, еще неосознанной любви. Она хотела объяснить дедушке, что она оскорблена, разочарована, несчастна, а он понял, что она счастлива, что любовь ее взаимна, что та размолвка, которая заставила ее приехать к нему, те слезы, которые она едва сдерживала, только увеличивали ее счастье, приближали весну любви, сгоняли последний снег и холод.
-- Дедушка, ты понимаешь? Дедушка, ведь это ужасно! Значит, у него не было никакого уважения ко мне? Я знаю, что он сделал это только для того, чтобы задеть меня. И все это заметили. И папа еще смеялся.
-- Отец смеялся? -- живо спросил старик.
-- Да, он вообще над нами всегда смеется. Он очень любит Алексея, по-моему, даже слишком его хвалит. Он и теперь меня винит, что я будто слишком строга. А когда я уезжала, он опять смеялся и говорил: "Возвращайся христосоваться. Алексей давно на этот случай рассчитывает". Я! с ним христосоваться? Да ни за что!
Дед сидел прямо и молчал.
-- Дедушка, отчего ты молчишь? -- спросила Зоя.
-- А вот выслушал и обдумываю,-- задумчиво ответил старик.-- Ведь это, пожалуй, серьезно, внучка? Обдумываю.
-- Я боюсь, что я про него слишком много дурного сказала,-- робко заметила Зоя.-- Я бываю зла и несправедлива. Он хороший, дедушка.
-- Обдумать надо, обдумать,-- твердил дед.