-- Не бойся, не въ прямомъ смыслѣ: я не думала отравляться. Я сказала, что я пила ядъ въ видѣ сравненія. И этотъ ядъ разлитъ всюду! Маня, скажи, развѣ я виновата, что душа у меня такая тревожная, что въ жизни я хочу жизни и всего, что она можетъ мнѣ дать, и сладкаго и горькаго, все равно! И развѣ прежде, до моего паденія, я была хуже другихъ? Развѣ я думала сложить всю душу, всѣ силы на одну нелѣпую, позорную страсть? Боже мой! развѣ и у меня не было этой благословенной жажды труда, истины и вѣчной любви. Съ моей-то выносливостью и живучестью чувства, да возьмись я за настоящее живое дѣло!.. Нѣтъ, какое же для меня могло быть дѣло? Мужъ, какъ и всѣ мужья, давалъ мнѣ полную возможность распоряжаться своимъ временемъ по своему усмотрѣнію, но оказалось, что я часто не могла найти свободной минуты: я ѣздила по знакомымъ, принимала у себя, придумывала и примѣряла новые туалеты. Чаще всего и больше всего я слушала музыку и сама занималась ей. Ахъ, эти звуки! сколько въ нихъ злой и неотразимой силы. Когда сидишь праздная и скучающая, съ пустотой въ душѣ и въ мысляхи, и вдругъ хлынетъ этотъ звуковой потокъ... Оглянешься и не узнаешь себя и другихъ... Звуки говорятъ о какой-то опьяняющей нѣгѣ; горе ли, счастье ли, все полно поэзіи... Слушаешь и сердце щемитъ отъ тоски по этому счастью и этимъ страданіямъ. А въ дѣйствительности: мелочи, будни, болѣзни... Счастье и страданіе! Если преступно искать ихъ въ жизни, зачѣмъ будить тоску по нимъ? будить мечту, которой никогда не суждено осуществиться и которая всегда, всегда переходитъ въ стыдъ и боль. Маня! развѣ вся эта праздность, поэзія и искусственный нервный подъемъ, развѣ это не ядъ? И всѣ кругомъ пьютъ и толкаютъ тебя: "пей, пей!" А потомъ -- или отупѣніе до полной безжизненности, или паденіе и позоръ.
-- Но все это еще можетъ пройти,-- горячо заговорила Маня,-- еще ничего не погибло. Ты сама призналась...
-- Что можетъ пройти? -- грустно спросила Ольга.-- Любовь? Можетъ быть. А если не пройдетъ другое? Ты посмотри,-- тихо сказала она и жестомъ, полнымъ тоски, протянула руку къ саду,-- ты послушай... Или твоей голубиной душѣ ничего не говорятъ ни воздухъ, ни небо? Ты въ дружбѣ съ ними, а мнѣ... мнѣ кажется, что я недостойна дышать такимъ чистымъ воздухомъ, кажется, что среди тиши и святости природы моя душа, все мое я, одно позорное пятно. Чувствовать себя въ разладѣ со всѣмъ, что чисто и свято -- это наказаніе выше всего.
Маня слушала Ольгу, глядѣла на нее и плакала.
-- Бѣдная моя! бѣдная! -- говорила она, зарываясь головой въ ея колѣни.-- Неужели, Оленька... неужели онъ тебя не любилъ?
Ольга вздрогнула и глаза ея блеснули изъ-подъ рѣсницъ.
-- Неужели не любилъ? тебя? -- лѣниво повторила Маня.-- А ты писала ему? Хуже всего, опаснѣй всего -- письма. Ну, я все-таки рада, что ты осталась честной женой. Ты такъ напугала меня!
Маня нашла удобное положеніе въ колѣняхъ подруги и замолчала.
-- Ты спать хочешь? -- холодно, почти злобно спросила Ольга. Маня сладко зѣвнула.
-- А ты? -- отвѣтила она вопросомъ.