-- Праведница! -- горько усмѣхнулась про себя Ольга Владиміровна. И вдругъ ей стало ясно, что пріѣзжать сюда ей было не зачѣмъ, что все здѣсь: и бѣлокурая голова подруги на ея колѣняхъ, и воздухъ, и озябшій садъ, и застывшее небо, все было для нея далеко и чуждо. Чуждо ей было и то настроеніе, которому невольно поддалась она, и стыдъ, и раскаяніе... Все было ей чуждо и враждебно.
-- Я озябла! -- сказала она и стала приподниматься, Сонное, заплаканное лицо Мани ласково улыбнулось ей; въ окно потянуло сыростью и свѣжестью ночи.
-- Имъ я дала право судить меня! -- съ злобной запальчивостью сказала себѣ Ольга, смѣшивая въ одномъ чувствѣ враждебности улыбку подруги съ безмятежнымъ спокойствіемъ ранней весенней ночи. Она быстро захлопнула окно, и тогда, какъ бы вступая вновь въ свои права, зажглось въ ней знакомое жуткое, жгучее чувство. Кровь прилила къ головѣ.
-- Голуби! -- хотѣлось ей крикнуть всему окружающему,-- а такъ любить, какъ я, вы умѣете?
Позже она лежала въ своей постели и глядѣла передъ собой широко открытыми глазами. Ночь, съ ея свѣжестью и ароматомъ, осталась за окномъ; въ комнатѣ было тѣсно и душно, и только въ щели ставней проникалъ блѣдный, холодный свѣтъ.
Ольга вдругъ приподнялась, сѣла и закрыла лицо руками.
-- Ну, что же... судите меня! -- мысленно говорила она кому-то. Судите... Я виновата, я несчастна и никуда, никуда не уйти мнѣ отъ этого безумія! Боже мой! Дай мнѣ искупить мою вину! дай мнѣ умереть! Только не отнимай у меня, не отнимай моей... любви. Я не хочу!
И она уже не думала о томъ, что подсказали ей ночь, воздухъ, тополи... То, что въ порывѣ стыда и раскаянія она назвала позоромъ и гибелью -- вновь казалось только счастьемъ. Ядъ дѣйствовалъ.