— Она больная! — сказала Ѳедотьевна.
— Цыцъ! — крикнулъ старшій. — Сами знаемъ… одѣвайся живѣй! — приказалъ онъ грубо Васютѣ.
Васюта неторопливо одѣлась. Она дрожала и боялась бы не заплакать…
— Ой, горюшко мое, Васюточка, дѣточка, родная! — заголосила вдругъ во весь голосъ Ѳедотьевна. — Загубятъ они тебя, окаянные… Завезутъ далеко отъ меня и не буду я знать, что съ тобою.
«Товарищамъ» стало не по себѣ.
— Ну, будетъ, будетъ, бабка, — примирительнымъ тономъ сказалъ старшій. — Никто твою дочь губить не-будетъ. Довезетъ она хлѣбъ до станицы и вернется.
— Брешете, окаянные, брешете, ироды! — истерично вскрикнула Ѳедотьевна и какъ снопъ повалилась на полъ.
* * *
Черезъ минуту подвода, управляемая плачущей Васютой, выѣхала со двора. Въ комнатѣ, гдѣ лежала разбитая параличемъ Ѳедотьевна, нещадно чадила «маслёнка»… Въ выбитое стекло врывалась струя свѣжаго ночного воздуха… Въ углу за печкой «затурчалъ» неугомонный сверчокъ… Громко и ожесточенно залаялъ въ пустой слѣдъ «Черкесъ», выползшій послѣ ухода большевиковъ изъ-подъ амбара…