-- Позволяю поручить себя высокопочтенному вниманію вашего высокопревосходительства, добавилъ съ своей стороны Петръ Ивановичъ, щелкнувъ каблуками и красиво принагнувъ свой высокій станъ.
Мытищевъ радушно обнялъ его и поцѣловалъ въ уста.
-- Прошу и меня, старика, жаловать, какъ жалуетъ батюшка твой, проговорилъ онъ, и отступивъ на шагъ, еще разъ зоркимъ и благосклоннымъ взглядомъ оглядѣлъ молодаго человѣка.
-- Молодецъ, молодецъ сынокъ у тебя, впрямь молодецъ! отнесся онъ къ Ивану Евграфовичу.-- Ну, а между тѣмъ, пожалуй, и супъ на столѣ, милости просимъ!
За столомъ общество увеличилось новыми лицами. Петру Ивановичу пришлось познакомиться съ своею суженой, которую ввела въ столовую пожилая и чопорно одѣтая Швейцарка, извѣстная въ домѣ подъ именемъ Кадины Павловны, или просто "мадамы". Эта Кадина Павловна была дочь выписаннаго Петромъ I учителя геометріи, родилась въ Россіи и посвятила себя воспитанію русскихъ дѣвицъ въ сановныхъ семействахъ, хотя кромѣ посредственнаго знанія французскаго языка не обладала никакими другими свѣдѣніями. Но въ то время когда до наплыва эмигрантовъ было еще далеко, и такая гувернантка считалась рѣдкостью. Наталья Ларіоновна усвоила отъ нея умѣнье не совсѣмъ правильно говорить пофранцузски и глубокое отвращеніе къ литературѣ, въ которой старая Швейцарка признавала только сочиненія цвингліанскихъ піетистовъ. По тому времени, скудное образованіе Натальи Ларіоновны могло однакожь назваться почти блестящимъ, такъ какъ для дѣвицъ тогда даже знаніе французскаго языка не считалось обязательнымъ. И Наталья Ларіоновна не чужда была сознанія своего превосходства: она была, какъ выражался о ней Тимоша, барышня "важная, воспитанная", то-есть выѣзжала и даже въ парадныя комнаты выходила не иначе какъ въ сопровожденіи "мадамы", говорила отцу bonjour и bonsoir, пудрилась и дѣлала реверансы. Петръ Ивановичъ, сидя противъ нея за столомъ, нѣсколько разъ старался исподтишка разглядѣть ее, но ея наружность произвела на него какое-то совсѣмъ неопредѣленное впечатлѣніе. Черты она имѣла крупныя, даже представительныя, но безъ всякой миловидности; а глазъ ея онъ даже и не увидѣлъ ни разу, такъ какъ она держала ихъ неизмѣнно потупленными.
Вниманіе Петра Ивановича было занято впрочемъ не одною Натальей Ларіоновной. На дальнемъ концѣ стала были поставлены приборы для старика Устинова и его дочери, той самой Анны Ивановны красоту которой Тимоша, по его выраженію, понималъ нарочито тонко. И Петръ Ивановичъ, воспитавшій свой вкусъ въ столицѣ, съ перваго взгляда долженъ былъ присоединиться къ мнѣнію маленькаго флейтиста, что прелестью женской красоты Анна Ивановна много превосходила свою знатную подругу. Дѣвица Устинова была брюнетка и обладала тою очаровательною матовою смуглотой лица которая, по словамъ Тимоши, словно сквозь сливки просвѣчивала; глубокіе, черные глаза тревожно темнѣли подъ длинными рѣсницами, минутами безпокойно взглядывая на дверь, въ которую долженъ былъ появиться ея отецъ, и на пустой приборъ его.
-- Гдѣ жъ это Иванъ Никитичъ? освѣдомился и самъ Ларіонъ Ипатьевичъ.-- Звали его?
-- Идутъ-съ, отвѣтилъ слуга.
Въ эту минуту въ дверяхъ ведшихъ изъ внутреннихъ комнатъ показался высокій, сгорбленный старикашка, одѣтый въ несовсѣмъ опрятный коричневый сюртукъ, башмаки съ пряжками и теплыя атласныя штиблеты. Онъ ступалъ не твердою, спотыкающеюся походкой и отмахивался большимъ фуляровымъ платкомъ отъ слуги, провожавшаго его по пятамъ и все порывавшагося поддержать его подъ локоть. Предъ порогомъ онъ остановился, и оборотясь къ слугѣ, вступилъ въ споръ:
-- Не нужно, говорю, не нужно, не маленькій! лепеталъ онъ слабымъ и немножко сердитымъ старческимъ голосомъ, отмахиваясь платкомъ.-- Я вѣдь отчего спотыкаюсь? оттого что не вижу; а теперь я вижу что порогъ, стало-быть я ножкой вотъ.... вотъ....