"А какъ повиновеніе волѣ родительской въ отмѣнный поставляю себѣ долгъ, того ради получивъ высокочтимое письмо ваше, неотложно озаботился разрѣшеніемъ отпуска, удостоившись коего вслѣдъ за симъ располагаю выѣхать изъ Санктпетербурга и прибыть къ вамъ, поспѣшая вкусить радость предстоящаго свиданія.
"Съ чувствомъ глубочайшаго сыновняго почтенія и любви остаюсь сынъ вашъ Петръ Ивановъ Бухтасовъ."
Осиливъ своими уже плохо видѣвшими глазами довольно мелкое по тогдашнему писанье сына, Иванъ Евграфовичъ снялъ очки, привсталъ на минуту чтобъ осѣнить себя крестнымъ знаменіемъ, и опрокинувшись на спинку кресла (какія потомъ стали называться Вольтеровскими), нѣсколько разъ ударилъ въ ладоши. На зовъ этотъ въ одну изъ дверей показался въ ту же минуту человѣкъ малаго роста, со сморщеннымъ и нѣсколько смѣшнымъ, но не глупымъ лицомъ. Тихо шурша по ковру мягкими сапогами, онъ приблизился къ Ивану Евграфовичу и почтительно остановился, приставивъ ножку къ ножкѣ и сложивъ на животѣ крылышками миніатюрныя ручки.
-- Вотъ, Тимоша, я отъ сына письмо получилъ, заговорилъ къ нему Иванъ Евграфовичъ, не выпуская изъ слегка дрожавшей руки только-что полученный листокъ.-- Сюда ѣдетъ, можетъ-быть завтра-послѣзавтра будетъ.
Тимоша, продолжая держать ручки крылышками, поднялъ къ потолку глаза.
-- Радость великая дому сему! проговорилъ онъ нѣсколько торжественно.
Здѣсь у мѣста будетъ пояснить что Тимоша былъ купленъ Иваномъ Евграфовичемъ лѣтъ двадцать назадъ, у одного небогатаго дворянина, и съ того же времени приближенъ къ особѣ новаго владѣльца, неограниченнымъ довѣріемъ котораго пользовался и до настоящаго времени. У Ивана Евграфовича давно уже была написана для него вольная, хранившаяся вмѣстѣ съ другими документами въ секретной шкатулкѣ нѣмецкой работы; но отпустить наперсника на волю при жизни своей старый генералъ-поручикъ ни за что не рѣшался. Въ домѣ Тимоша не занималъ никакой опредѣленной должности, но хотя тутъ были и управляющій, и прикащики, и дворецкій, и ключница Поликарповна, однако всѣ знали что никто не имѣетъ такой силы какъ Тимоша. Иванъ Евграфовичъ любилъ его больше всего за то что онъ не только ни съ кѣмъ изъ дворовой челяди, но даже съ управляющимъ не знался, и держался постоянно въ виду барскаго ока. Было впрочемъ и еще одно обстоятельство замѣтно возвышавшее Тимошу надъ прочею дворней и вліявшее на отношенія къ нему Ивана Евграфовича. Маленькій человѣкъ обладалъ, какъ онъ самъ выражался, "вкусомъ и пониманіемъ нарочито-тонкими" и игралъ на флейтѣ. Какимъ образомъ дошелъ онъ до совершенства въ этомъ искусствѣ, никто не могъ бы объяснить; самъ онъ на этотъ счетъ держался мнѣнія чрезвычайно высокомѣрнаго, утверждая что такъ ему дадено отъ природы, потому-молъ что устройство онъ имѣетъ въ себѣ совсѣмъ особенное и приравнивать его къ прочему человѣку никакъ невозможно. Было впрочемъ извѣстно что въ малолѣтствѣ онъ попалъ для выучки въ помѣщичій оркестръ, гдѣ успѣлъ только научиться разбирать ноты, такъ какъ баринъ его скоро раззорился и распродалъ всю свою дворню. Въ Москвѣ Тимоша сошелся съ музыкантомъ театральнаго оркестра и хаживалъ при его протекціи за кулисы; но музыкантъ, попавшій за флейту изъ деревенскаго балета, гдѣ онъ до тѣхъ поръ только парилъ на толстой веревкѣ въ облакахъ, самъ едва умѣлъ справляться съ своимъ инструментомъ и весьма не многое могъ передать Тимошѣ. Но должно-быть карлику въ самомъ дѣлѣ было такъ дано отъ природы, потому, что года черезъ два онъ уже отлично насвистывалъ на своей дешевенькой флейтѣ изъ бывшихъ тогда въ модѣ Глюковскихъ оперъ, или подбиралъ русскіе мотивы, иногда даже робко и неувѣренно варьируя ихъ собственнымъ вдохновеніемъ. Флейта у него была тоненькая, немножко пискливая и съ изъяномъ: по самой срединѣ она имѣла чуть примѣтную трещинку, которая хотя и не проходила насквозь, но Тимоша мучился, утверждая что отъ этой трещинки тонъ выходитъ не настоящій. Съ этою флейтой маленькій человѣчекъ былъ связанъ нѣжнѣйшими сторонами своего существа. Бывало по ночамъ, когда Иванъ Евграфовичъ уляжется спать, заберется онъ къ себѣ въ свою горенку, въ концѣ одного изъ обширныхъ крыльевъ барскаго дома, засвѣтитъ огарочекъ, разложитъ истерзанные листки нотъ, и начнетъ высвистывать... Забавно было видѣть его маленькую фигурку съ долговязымъ инструментомъ въ рукахъ, его морщинистыя, пыжившіяся щеки и крошечныя губы, такъ и впивавшіяся во флейту, точно онъ насасывалъ что-то изъ нея... Онъ игралъ обыкновенно до усталости, до тѣхъ поръ пока отъ долгаго выдуванья изъ груди воздуха у него начинала кружиться голова. Когда ему приходилось брать особенно высокія ноты, онъ жмурился, раскачивался на своихъ коротенькихъ ножкахъ, подымался на носки и задиралъ флейту все выше, выше, точно цѣлился ею во что-то -- въ темный уголъ, гдѣ надъ кроватью на гвоздикахъ висѣли миніатюрныя принадлежности его гардероба. Иванъ Евграфовичъ очень любилъ Тимошину игру, и отчасти именно вслѣдствіе совершенства малаго человѣка въ этомъ искусствѣ, раздѣлялъ мнѣніе о его "нарочито-тонкомъ пониманіи", и потому приближалъ его къ своей особѣ предъ всѣми другими и довѣрялъ ему самыя важныя и деликатныя порученія.
-- Такъ вотъ, Тимоша, надо распорядиться... продолжалъ Иванъ Евграфовичъ, все еще подъ вліяніемъ волненія произведеннаго письмомъ сына.-- Комнаты приготовь ему три рядомъ, на правой половинѣ... а? Какъ ты думаешь?
Тимоша какъ бы задумался и стянулъ складки своего маленькаго сморщеннаго лица.
-- Не осудите моего глупаго слова, сказалъ онъ, переступивъ съ ножки на ножку,-- только я думаю что въ отдѣльномъ флигелькѣ Петру Ивановичу будетъ лучше. Персона они молодая, живучи въ Санктпетербургѣ привычки, надо полагать, многія имѣютъ, стѣснительно имъ будетъ день деньской на глазу родительскомъ быть...