Разсудительныя слова Тимоши заставили Ивана Евграфовича въ свою очередь задуматься.
-- Дѣло ты говоришь, Тимоша, промолвилъ онъ, и какъ бы легкая тѣнь набѣжала на выразительное лицо его.-- По письмамъ-то онъ больно ласковъ, льстивость какъ бы какая есть въ характерѣ... Сколько лѣтъ я не видалъ его, Тимоша?
-- Почитай лѣтъ двѣнадцать будетъ, отвѣтилъ карликъ.
-- Двѣнадцать и то... шутка ли? Въ эти годы человѣкъ, тутъ-то себя и показывать начинаетъ... проговорилъ болѣе какъ бы самъ съ собою Иванъ Евграфовичъ.-- Такъ въ отдѣльномъ флигелькѣ? продолжалъ онъ, вскинувъ на Тимошу посѣдѣлыми рѣсницами:-- Въ какомъ же?
-- А вотъ пустой стоитъ, на краю сада-то. Комнаты хорошія, да и время теперь такое -- лѣто, въ саду-то ужь очень имъ хорошо будетъ...
-- Инъ быть по-твоему! рѣшилъ Иванъ Евграфовичъ, откладывая на столъ письмо, которое до тѣхъ поръ машинально мялъ въ рукѣ.-- Вели тамъ приготовить все; да Мартьянычу скажи чтобы на станцію завтра чуть свѣтъ четверню выслалъ; пусть тамъ дожидаются сколько бы ни пришлось Васькѣ и Степкѣ на все время при сынѣ быть. Да предварить -- въ порядкѣ бы у меня все было; что не такъ замѣчу, шкуру спущу! прикрикнулъ Иванъ Евграфовичъ, ударивъ, по столу жилистымъ кулакомъ.
-- Все исполнено будетъ, отвѣтилъ Тимоша, и остался неподвиженъ, ожидая приказанія удалиться.
Но Иванъ Евграфовичъ сидѣлъ молча, задумавшись и полузакрывъ глаза, на которые сами собой опустились испещренные кровянистыми жилками вѣки.
Прошло минутъ пять въ этомъ молчаніи; только слышалось въ комнатѣ тяжелое дыханіе Ивана Евграфовича, да чиканье маятника въ старинныхъ часахъ занимавшихъ чуть не весь простѣнокъ.
-- Вотъ еще что, Тимоша, заговорилъ наконецъ Иванъ Евграфовичъ, тяжело поднявъ вѣки:-- съѣзди ты завтра поутру самъ къ Мытищеву...