-- Чего вамъ бояться? Отсюда такъ близко, вы дождетесь пока въ домѣ погаснутъ огни, тихонько спуститесь съ лѣстницы и пройдете садомъ....
-- Я боюсь.... повторила, все болѣе блѣднѣя, Анна Ивановна.
-- Такъ значитъ вы вовсе не любите меня! попрекнулъ съ горечью Петръ Ивановичъ.-- Полноте, Анна Ивановна, отбросьте пустые страхи, докажите что вы дѣйствительно меня любите, продолжалъ онъ ласково, близко глядя ей въ зрачки искрящимися глазами.-- Придете? да?
Анна Ивановна не умѣла сопротивляться этому взгляду... Она упала лицомъ къ нему на грудь, и не прошептала, а однимъ только движеніемъ губъ сказала:
-- Приду.
VII.
Часу въ одиннадцатомъ вечера Петръ Ивановичъ, сказавъ дома что ѣдетъ за нѣсколько верстъ ловить перепеловъ, велѣлъ подать себѣ лошадь и вскочивъ въ сѣдло выѣхалъ шагомъ изъ Бухтасовки.
Вечеръ былъ теплый, синій. Заказная березовая роща, обокъ которой лежалъ ему путь, смутно и дремотно шумѣла своимъ частымъ листомъ, еще вся насыщенная накопившимся за день зноемъ. Далеко и низко-низко надъ полями сквозилъ полуосвѣщенный край неба, и надъ нимъ серебряные рожки молодаго мѣсяца дымились въ жидкомъ облакѣ. А роща уже начинала супиться, тьма ползла по низу, съ увлажившейся, но еще теплой земли тянуло паромъ.
Петръ Ивановичъ не замѣтилъ какъ подъѣхалъ къ Мытищевской усадьбѣ. Въ ближней деревнѣ гасли послѣдніе огоньки. Пустынная дорога упиралась однимъ краемъ въ пологій оврагъ, по другую сторону котораго густо лѣпился орѣшникъ и начинался садъ. Петръ Ивановичъ слѣзъ съ лошади, осторожно свелъ ее въ оврагъ, привязалъ и сталъ карабкаться вверхъ по обрыву. Садъ съ этой стороны былъ сильно запущенъ; приходилось пробираться по заросшимъ дорожкамъ, раздвигая бившія по лицу вѣтви и путаясь ногами въ травѣ. Съ трудомъ добрался Петръ Ивановичъ до бесѣдки, бросился на диванчикъ и сталъ ждать.
Въ господскомъ домѣ погасли огни. Въ свѣтелкѣ Ивана Никитича долѣе всего брезжилъ тусклый отблескъ ночной лампы, но и тотъ погасъ наконецъ. Мѣсяцъ всплылъ изъ полупрозрачнаго облака и прямо ударилъ въ стекла оконъ, отчего они поблескивали, словно слюдяныя; только раскрытое окно въ спаленкѣ самого Ларіона Ипатьича зіяло черною глубиной на освѣщенномъ фасадѣ. Ночь, тихая и дремотная, словно нѣжилась въ лунномъ блескѣ, и ни одинъ листъ не струился въ неподвижномъ воздухѣ.