-- Из-за вас у меня чёрт знает сколько дела оказалось, -- заявил он. -- Весь день только бегал да языком молол.
-- Какие же, собственно, новости? -- спросил я.
-- Да что, батенька, штука-то оказывается ой-ой какая! Ведь у вашего дяденьки в земле миллионы зарыты! -- сказал Конопаткин, и с видом радостного утомления опустился на стул. -- Эти "Заячьи Хвосты" -- прямо золотое дно. Чисто провинциальный анекдот: сидит человек на золоте и не знает, что у него под ногами. Эх вы, господа лежебоки!
-- О Войнаровском-то узнали что-нибудь?
-- Его здесь нет. Да и не беспокойтесь, он от нас не уйдет. Я его по его новым делам выслежу. Выходит, что вы как будто правы: плутишка он преестественный.
-- Вот видите!
-- Вижу, вижу. И не уйдет. Но я вам, милейший Сергей Сергеевич, откровенно скажу: для меня это табак. Вам, сгоряча, больше всего хочется изловить Войнаровского. А я тут сторона. Для меня на первом плане -- руда. Между прочим, почему не поймать мошенника? Очень даже приятно будет. Но на руде-то я могу деньгу нажить. Если я это дело поставлю на ноги, то, как вы полагаете, причтется на мою часть малая толика?
И Конопаткин, откинувшись на спинку стула, подмигнул мне и облизнул кончиком языка свои яркие губы.
Почему-то выражение лица его в ту минуту ужасно мне не понравилось. И я в первый раз с особенным вниманием присмотрелся к его наружности. Он показался мне моложавее и красивее, чем вчера. В вагоне я его видел плохо выбритым, с серебряными нитями в бороде, а сегодня он, очевидно, побывал у парикмахера и привел себя в щеголеватый порядок.
-- Вы показывали кому-нибудь образцы руды? -- спросил я.