-- Но тут так пришлось... -- пробовал оправдаться Дылда.
-- Ужасно глупо, -- повторила Марьяна.
Дылда внутренне соглашался, что это глупо, но отношение Марьяны к этой глупости было для него очень мучительно. И вероятно лицо его приняло очень удрученный вид, потому что Марьяне сейчас же захотелось пожалеть его.
-- Чего вы? -- спросила она благосклонно, в упор подняв на него смеющиеся глаза. -- У вас такой вид, точно вы сейчас вздыхать начнете, как тогда в вагоне.
-- Поневоле вздохнешь, когда вас оскорбляет... вот то, что я сказал Ставушинскому, -- с угнетенным выражением объяснил Никодим Петрович. --
Вы меня уж таким ничтожеством, таким ничтожеством считаете...
-- Да бросьте вы жалкие слова говорить, -- прервала его Марьяна. -- Совсем вы меня не поняли. И Ставушинского не поняли. Он в слове "жених" двусмысленность подразумевал, а вы и подтвердили: ну да, вот я жених и есть. И вышло и глупо, и оскорбительно... а еще вы же обижаетесь. Ну, а теперь уходите, мы сейчас обедать будем.
В маленькой соседней столовой уже несколько минут звенели посудой.
Дылда спохватился и стал прощаться.
Проходя мимо столовой, он машинально взглянул через открытые двери и заметил, что к столу поданы три прибора. "Разве у них кто-нибудь обедает сегодня?" -- подумал он, пытаясь сообразить, кто бы мог быть этот третий? Но он никогда никого не встречал у Болтовых.