-- Мало ли о ком что говорят, -- возразила она недовольным тоном. -- И что это вы за баба такая, что вам непременно надо собирать какие-то сплетни. Вы думаете, вот о вас все великолепно отзываются? Очень ошибаетесь.
Дылда вспыхнул: он никак не мог перенесть, что Марьяна ставит его на один уровень с Балуниным.
-- Извините, обо мне никто не имеет права говорить, чтоб я был подозрителен, -- возразил он с несвойственной ему горячностью. -- Я никакими плутнями не занимался. Может быть, я и смешной, и нелепый, но я честный человек. Это знают все, кто имел со мной дело. Да никто и не говорит обо мне дурно, кроме, может быть, Балунина. Но тогда совершенно ясно, что он хочет восстановить вас против меня, потому что имеет в виду что-нибудь такое... такое, в чем я могу помешать ему. И я непременно объяснюсь с ним по этому поводу.
Лицо Марьяны сохраняло недовольное выражение.
-- Вовсе вам не нужно с ним объясняться, -- сказала она. -- И ничего он мне о вас не говорил. Да, наконец, какое вам дело? Андрей Николаевич мне нравится. Он милый, чрезвычайно милый. Вы его именно за то и не любите, что он может нравиться.
-- То есть, из зависти?
-- Может быть и из зависти.
На Дылду этот разговор начинал действовать раздражающим образом. Он чувствовал, что готов разгорячиться.
-- Да, Балунин может нравиться, пока его не раскусили, -- заговорил он, волнуясь. -- Смазливая наружность, вкрадчивое обращение, веселая смелость человека, немножко избалованного теми женщинами, которым нет дела до нравственной стоимости человека. Но ведь вы совсем не из таких женщин. И как я могу завидовать Балунину, если я знаю, что при дальнейшем знакомстве он будет все больше проигрывать в ваших глазах.
-- С чего вы взяли! -- воскликнула Марьяна, и опять притопнула ножкой.