Статья вторая и послѣдняя
Études sur l'histoire de l'humanité, par Laurent. (Le Christianisme, les Barbares et le Catolicisme. Bruxelles. 1857).-- Исторія цивилизаціи въ Англіи. T. Бокля. Переводъ K. Н. Бестужева-Рюмина, изданіе г. Тиблена. Санктпетербургъ. 1863 г.
При первомъ сравненіи книги Лорана съ книгою Бокля, мы замѣчаемъ черту внутренняго сходства и внутренняго различія той и другой. Сходство заключается въ томъ, что оба автора, въ своемъ стремленіи изложить исторію систематически, ограничиваются только такъ называемой исторіей цивилизаціи, внутренней, бытовой исторіей, оставляя въ сторонѣ внѣшніе политическіе факты. Дѣйствительно, удовлетворить требованіямъ, заявленнымъ, напримѣръ, Боклемъ, можно только въ томъ случаѣ, если мы разъ навсегда, ясно и опредѣленно, разграничимъ эти двѣ области исторической науки и перестанемъ смѣшивать внутреннюю, полную смысла жизнь народа, съ внѣшними, часто случайными, проявленіями ея. Мы должны дать себѣ строгій отчетъ въ томъ, что во всякомъ исторически сложившемся обществѣ дѣйствуютъ двѣ параллельныя силы, изъ которыхъ одна управляетъ политической и гражданской жизнью общества, а другая проявляется въ его нравственной, интеллектуальной дѣятельности. Обѣ эти силы работаютъ параллельно и согласно во всякомъ самобытно развивающемся обществѣ; между ними существуетъ извѣстная взаимная солидарность, надъ разъясненіемъ которой много, но до сихъ поръ почти безуспѣшно, трудилась историческая наука. Разумѣется, степень напряженія этихъ силъ не имѣетъ опредѣленной нормы, потому что постоянно равномѣрное дѣйствіе ихъ обусловливало бы безвыходный застой въ обществѣ и исключало бы возможность всякаго историческаго развитія. Сложный организмъ общества и постоянная самодѣятельность его различныхъ элементовъ не допускаютъ продолжительнаго застоя; оттого политическія и умственныя силы, управляющія жизнью общества, подвержены безпрерывному колебанію въ степени ихъ напряженія, и еслибъ мы захотѣли выразиться абстрактно, то сказали бы, что это колебаніе и составляетъ предметъ исторической науки. При этомъ само-собою разумѣется, что исторія не можетъ слѣдить за напряженіемъ указанныхъ нами силъ въ его отвлеченномъ значеніи; она имѣетъ дѣло только съ тѣми явленіями политической, соціальной и умственной жизни общества, въ которыхъ проявляется это напряженіе. Что касается до самыхъ явленій, въ которыхъ наблюдаемъ мы дѣйствіе историческихъ силъ, то группировка ихъ на внѣшнія и внутреннія, на видимыя и скрытныя, на матеріальныя и интеллектуальныя, не представляетъ никакой трудности: это сдѣлалъ еще Гизо въ своей извѣстной "Исторіи цивилизаціи Въ Европѣ"; это можетъ сдѣлать всякій изъ насъ, кто только потрудится внимательнѣе взглянуть на исторію. Со времени выхода въ свѣтъ только-что названной книги Гизо, никто не сомнѣвается въ томъ, что эти внутренніе, нематеріальные факты народной жизни столько же (если не болѣе), какъ и внѣшніе, входятъ въ область исторіи и имѣютъ право быть предметомъ разсказа, описанія. Слѣдовательно, никто не можетъ упрекнуть Бокля за то, что онъ только исторію цивилизаціи, а не исторію вообще избралъ матеріаломъ для своей системы; напротивъ, ниже мы увидимъ, что въ этомъ выборѣ руководило имъ тонкое и вѣрное пониманіе исторической науки, ея задачи и средствъ.
Различіе между книгами Лорана и Бокля, кромѣ того, что одна изъ нихъ принадлежитъ перу идеалиста, а другая перу матеріалиста {Здѣсь мы должны сдѣлать важную оговорку. Слова: "идеализмъ" и "матеріализмъ", поставленныя въ заголовкѣ нашего труда, и такъ часто повторяемыя нами, мы понимаемъ далеко не въ томъ смыслѣ, какой усвоенъ имъ въ философіи и естествознаніи. Съ точки зрѣнія натуралиста, взгляды Бокля, напримѣръ, не могутъ быть названы строго-матеріалистическими уже но тому самому, что Бокль съ содроганіемъ говоритъ о Гольбахѣ и Гельвеціусѣ. Мы называемъ систему Бокля матеріалистическою только въ томъ смыслѣ, что она, признавая независимое, органическое саморазвитіе человѣчества, устраняетъ доктрину о руководящемъ промыслѣ, и такимъ образомъ противополагается историческому идеализму. Очень можетъ быть, что принятые нами термины невѣрны, неловки, но мы не могли придумать взамѣнъ ихъ болѣе удачныхъ выраженій.}, заключается въ томъ, что Бокль написалъ только введеніе, да и то неоконченное, т. е. теоретическое изложеніе своей теоріи, а Лоранъ провелъ свою идею чрезъ всѣ замѣчательнѣйшія фазы историческаго развитія человѣчества. При такомъ неравенствѣ условій, Лоранъ съ перваго взгляда много выигрываетъ въ глазахъ читателя. Его система не есть что-то отвлеченное, теоретическое, непровѣренное опытомъ; она является не въ голыхъ формулахъ, а возстаетъ передъ нашими глазами въ выпуклыхъ образахъ, какъ нѣчто неразрывно связанное съ самымъ фактомъ. Бокль, напротивъ, не успѣлъ приложить къ дѣлу свой методъ и свою систему; они передаются имъ теоретически, и еслибъ не яркая свѣжесть изложенія, еслибъ не манера аргументировать каждый умозрительный выводъ живыми историческими фактами, то успѣхъ книги Бокля былъ бы весьма сомнителенъ, потому что отвлеченныя теоріи давно уже упали въ цѣнѣ у современныхъ читателей. Эта недоконченность, неполнота книги Бокля лишаетъ насъ права обращаться къ ней съ тѣми строгими требованіями, какія мы заявили относительно книги Лорана. Мы можемъ указать только на методъ, предложенный англійскимъ историкомъ, и посмотрѣть, на сколько справедливы возраженія, противъ него сдѣланныя.
Здѣсь намъ приходится снова сдѣлать отступленіе.
Извѣстно, что сфера наблюденія, доступная исторической наукѣ, заключается въ извѣстномъ количествѣ фактовъ, которые, какъ мы видѣли, могутъ быть или внѣшніе, видимые, матеріальные, или внутренніе, скрытые, духовные, но которые въ томъ и другомъ случаѣ сохраняютъ за собою характеръ и природу фактовъ. Изъ самаго опредѣленія: "историческая наука" мы можемъ уже заключить, что она, эта наука, наблюдая рядъ входящихъ въ ея область фактовъ, имѣетъ своею задачею уловить и объяснить ихъ внутреннюю связь и значеніе, открыть высшій порядокъ, обнаруживающійся въ послѣдовательномъ ряду ихъ, найдти общіе неизмѣнные законы, по которымъ они группируются другъ подлѣ друга. Такова, дѣйствительно, задача каждой науки, достигшей извѣстной степени зрѣлости: каждая отрасль человѣческаго знанія тогда только получаетъ чисто-научное, философское значеніе, когда она успѣваетъ отъ массы разрозненныхъ и изолированныхъ фактовъ возвыситься до системы, до цѣлостнаго и освѣщеннаго извѣстной идеей представленія. Но даже помимо этого вывода, къ которому мы приходимъ a priori, самый опытъ убѣждаетъ насъ, что отрицать извѣстный логическій порядокъ въ массѣ историческихъ фактовъ невозможно безъ сильнаго и рѣшительнаго предубѣжденія. Наблюдая рядъ историческихъ данныхъ въ томъ видѣ, въ какомъ передаетъ ихъ намъ, на основаніи прочтенныхъ лѣтописныхъ свидѣтельствъ, наша собственная память, мы невольно, безсознательно ощущаемъ, какъ въ умѣ нашемъ, независимо отъ насъ самихъ, возникаетъ болѣе или менѣе опредѣленная идея, около которой концентрируется рядъ обозрѣваемыхъ нами явленій. Въ человѣческой мысли есть неодолимое стремленіе находить во всемъ, если не систематическую связь и послѣдовательность, то логическое основаніе, разумную необходимость; какъ бы ни казались намъ съ перваго взгляда разнообразными и изолированными факты, представляющіеся нашему наблюденію, мы тотчасъ усиливаемся привести ихъ въ извѣстную систему, подчинить ихъ извѣстнымъ законамъ. Эта система, эти законы, не могутъ я не должны быть абсолютными; они необходимо должны допускать разнообразныя исключенія, уклоненія; они должны дать извѣстное мѣсто случаю, механическому сцѣпленію различныхъ силъ и обстоятельствъ; но въ итогѣ, группа фактовъ, образующихъ въ наукѣ массу сыраго матеріала, должна быть систематизирована въ той степени, чтобы самыя исключенія изъ правилъ объяснялись тѣми же общими логическими законами. Здѣсь естественно рождается вопросъ: если въ мысли человѣческой мы замѣчаемъ стремленіе подводить всѣ наблюдаемыя ею явленія подъ извѣстные законы, искать въ нихъ связи, системы и послѣдовательности, то не есть ли это стремленіе вредный инстинктъ, мѣшающій правильному взгляду на вещи -- инстинктъ, которому, слѣдовательно, мы должны всѣми силами противодѣйствовать? Не есть ли это одна изъ тѣхъ слабостей человѣческой природы, которыя развиваются вслѣдствіе болѣзненнаго направленія, принимаемаго нашимъ умственнымъ организмомъ, и которыя наводятъ на ложный путь нашу умственную дѣятельность? Вопросъ этотъ первые предложили матеріалисты, и они же первые отвѣтили на него утвердительно; первоначальная же идея этого вопроса проявилась еще тогда, когда, собственно говоря, не различались идеализмъ и матеріализмъ въ философіи. Такъ, напримѣръ, Бэконъ, мыслитель XVI вѣка, въ одномъ своемъ трактатѣ говоритъ слѣдующее: "Умъ человѣческій, но собственному существу своему, предполагаетъ въ вещахъ гораздо болѣе порядка и тожества, нежели сколько дѣйствительно въ нихъ находитъ, и тогда какъ въ природѣ много одиночнаго, много исполненнаго различій, умъ воображаетъ себѣ сходства, соотвѣтствія и соотношенія тамъ, гдѣ ихъ вовсе не существуетъ". Очень понятно, какой смыслъ имѣютъ эти слова въ устахъ Бэкона: они относятся непосредственно и исключительно къ міру физическому, и направлены противъ господствовавшаго въ то время схоластическаго метода, послѣдователи котораго думали однимъ напряженіямъ мысли, одною силою умозаключенія, постигнуть законы физической природы. Бэконъ, вооружаясь противъ стремленія систематизировать и отожествлять въ интересѣ голыхъ формулъ, добытыхъ а priori, то, въ чемъ опытъ обнаруживаетъ присутствіе различныхъ силъ, дѣйствующихъ, если можно такъ выразиться, по индивидуальнымъ и независимымъ одинъ отъ другаго законамъ -- вооружаясь противъ всего этого, Бэконъ, очевидно, вовсе не имѣлъ въ виду отрасли соціальныхъ или гуманныхъ знаній; въ противномъ случаѣ, онъ не удовольствовался бы простымъ и какъ будто мимоходомъ брошеннымъ замѣчаніемъ, которое мы выписали, а объяснилъ бы свою мысль несравненно подробнѣе и опредѣленнѣе. Въ послѣднее время, когда матеріалистическое направленіе яснѣе обозначилось въ наукѣ, когда въ естествознаніи лозунгомъ матеріалистовъ сдѣлалось отрицаніе всякой системы, всякой предопредѣленности въ мірѣ физическихъ явленій, тогда указанный нами вопросъ получилъ широкое значеніе въ наукѣ, и рамки его значительно раздвинулись. О томъ, какую важность имѣетъ этотъ вопросъ для матеріалистовъ, и какъ они къ нему относятся, сообразить очень не трудно. Признавая автономію и объективность вещества и слѣдуя закону консеквентности, они расширяютъ рамки своего воззрѣнія, и отъ частной химической доктрины восходятъ до цѣльнаго и систематическаго міросозерцанія, въ которомъ природа представляется лабораторіей производительныхъ силъ, дѣйствующихъ объективно и независимо, по естественнымъ законамъ, безъ вмѣшательства всякой руководящей и предопредѣляющей идеи. Понятно само собою, что такое воззрѣніе, исходящее изъ отрицанія всякой системы и преднамѣренности въ мірѣ физическихъ явленій, должно враждебно относиться къ тѣмъ пріемамъ и принципамъ, съ которыми приступаютъ идеалисты къ построенію своего собственнаго міросозерцанія. Матеріалисты борятся противъ стремленія идеалистовъ открыть и объяснить цѣлесообразность естественныхъ явленій, и называютъ нелѣпой метафорой всякую идею этой цѣлесообразности; физическія силы, говорятъ они, дѣйствуютъ сами по себѣ, автономически, и всякое стремленіе найдти въ ихъ дѣятельности руководящую идею есть слѣдствіе нашей привычки говорить метафорами. Это самое ученіе матеріалисты стараются перенести и въ область соціальныхъ наукъ, разсуждая такимъ образомъ: нравственная и общественная жизнь человѣка будто бы подчиняется тѣмъ же условіямъ, по какимъ совершаются отправленія его тѣлеснаго организма; все, чего требуютъ его естественныя нужды, совершается по этому требованію; все же прочее есть дѣло чистой случайности, механическаго сцѣпленія обстоятельствъ. Какъ въ мірѣ физическомъ, такъ и въ мірѣ нравственномъ, политическомъ, нѣтъ никакой цѣлесообразности и системы; если же мы находимъ въ немъ то и другое, то это есть слѣдствіе нашей привычки спрашивать на каждомъ шагу: отчего? и для чего? (вмѣсто: какъ?) Въ человѣческомъ умѣ, говорятъ матеріалисты, заключается стремленіе систематизировать все, что представляется его наблюденію, и это стремленіе, этотъ опасный инстинктъ, служитъ однимъ изъ главнѣйшихъ препятствій къ правильному пониманію физическихъ и нравственныхъ" явленій. Повинуясь этому инстинкту, мы строимъ въ своемъ умѣ различныя ипотезы, теоріи, системы, и прилагаемъ ихъ и къ царству природы, и къ организму человѣческихъ обществъ; разнородныя и независимыя явленія мы связываемъ силлогизмами, вносимъ синтезъ, аналогіи и всѣ ухищренія человѣческой логики туда, гдѣ должно царить одно экспериментальное знаніе, единственно ведущее къ цѣли. Отъ этой важной ошибки, говорятъ матеріалисты, одинаково страдаютъ и естественныя, и соціальныя науки. Подобно тому, какъ идеалисты-зоологи строятъ животное царство по іерархической лѣстницѣ и навязываютъ природѣ различные тандансы къ разнообразію, экономіи и т. п., такъ точно и идеалисты-историки группируютъ историческіе факты въ строгой послѣдовательности и съ высшими тандансами къ миру, ассоціаціи, непрерывному прогресу, и проч. Идеалисты-зоологи находятъ присутствіе высшей идеи въ томъ, что природа дала одному животному острые зубы, но тупые когти, а другому, наоборотъ, плохіе зубы, но за то преострые когти; идеалисты-историки видятъ особенное назначеніе въ томъ, что греки были великіе художники, но посредственные юристы, а римляне, наоборотъ, великіе юристы, но плохіе художники.
Таковы воззрѣнія матеріалистовъ, начинающія проникать въ историческую науку. Нельзя не согласиться, что относительно историковъ-идеалистовъ, вносящихъ, подобно Лорану, теологическій методъ въ науку, эти воззрѣнія могутъ быть названы нелишенными значенія, какъ полезная реакція со стороны матеріалистической оппозиціи. Но мы увидимъ ниже, что можетъ существовать философія исторіи и внѣ теологическаго метода; что можно быть историкомъ-матеріалистомъ, не отрицая идеи и послѣдовательности въ ходѣ историческихъ явленій; что, оставляя въ сторонѣ вопросъ о промыслѣ вмѣстѣ съ доктринами св. Августина и Боссюэта, можно осязать въ исторіи присутствіе законовъ, коренящихся въ самомъ организмѣ общества, и направляющихъ извѣстнымъ образомъ теченіе народной жизни. Мы убѣдимся въ этомъ наглядно и какъ бы мимоходомъ, не прибѣгая къ систематическимъ возраженіямъ противъ ученья матеріалистовъ; потому что вопросъ этотъ только одною стороною входитъ въ область соціальныхъ наукъ, и слѣдовательно не отъ историковъ и не отъ публицистовъ надо ждать его абсолютнаго рѣшенія.
Несравненно важнѣе для насъ другое возраженіе противъ философіи исторіи, сходное съ тѣмъ, на какое упираются матеріалисты, но предлагаемое со стороны самихъ историковъ. Извѣстно, что въ исторической литературѣ существуете школа такъ называемыхъ разсказчиковъ, которые отрицаютъ законность всякой исторической системы, всякаго философскаго анализа историческихъ явленій, и требуютъ отъ исторіи только объективнаго воспроизведенія факта. Если принять за представителя этой школы барона Баранта, извѣстнаго автора "Исторіи бургундскихъ герцоговъ", то къ числу характеристическихъ признаковъ, отличающихъ эту школу, надо будетъ прибавить еще отрицаніе серьёзной критики и повѣрки внутренняго содержанія историческихъ документовъ. Барантъ (и его послѣдователи, во главѣ которыхъ стоитъ теперь Амедей Тьерри, извѣстный своими монографіями но средневѣковой исторіи) думаетъ, что историкъ, чтобъ не впасть въ непростительныя ошибки, не долженъ смотрѣть скептически на лѣтописныя свидѣтельства; онъ обязанъ воспроизводить извѣстное событіе, лицо или эпоху такъ, какъ они отпечатлѣлись въ сказаніяхъ современниковъ: иначе, историческій колоритъ будетъ невѣренъ. Очевидно, что предлагая такое мнѣніе, почтенный академикъ смѣшала, двѣ совершенно разнородныя вещи: характера, эпохи и характера, исторіографіи за, эту эпоху. Было бы въ высшей степени ошибочно думать, что мемуары современниковъ вполнѣ вѣрно отражаютъ въ себѣ всѣ индивидуальныя черты своего времени; напротивъ, можно сказать утвердительно, что историкъ ни въ какомъ случаѣ не долженъ смотрѣть на какое либо событіе или эпоху глазами очевидцевъ. Въ наше время эта истина такъ ясна и очевидна, что мы не рѣшаемся даже и аргументировать ее: насъ могли бы обвинить въ полномъ неуваженіи къ читателямъ, еслибъ мы вздумали доказывать имъ, что критика письменныхъ и монументальныхъ источниковъ есть именно та почва, на которой держится за, наше время историческая наука. Мы не рѣшаемся на это тѣмъ болѣе, что даже послѣдователи Баранта давно уже оставили его узкій и въ высшей степени ложный взгляда, на историческую критику: они удержали только его мнѣніе объ обязанности историка быть въ своихъ изслѣдованіяхъ совершено объективнымъ, безъискусственнымъ, воспроизводить только событія въ живой и вѣрной картинѣ, удерживаясь отъ всякаго вторженія въ область философіи и исторической систематики. Мы не можемъ не признать, что это мнѣніе имѣетъ въ настоящее время очень значительное число послѣдователей, что даже едва ли не на его сторонѣ рѣшительный перевѣсъ среди различныхъ историческихъ направленій. Мы не можемъ отрицать также, что это ученіе имѣетъ свои хорошія стороны, хотя основаніе его совершенно ложно. Съ нимъ могутъ согласиться только тѣ, которые неправильно понимаютъ философскую часть исторіи. Послѣдователи объективной школы, или, точнѣе, школы разсказчиковъ, говорятъ обыкновенно: зачѣмъ насиловать факты и подводить ихъ подъ искусственныя теоріи, уродовать прямое значеніе событій ради какой-то системы, высиженной a priori? Не лучше ли обратиться къ дѣйствительности и изобразить ее такъ, какъ она есть или была на самомъ дѣлѣ? Совершенно справедливо; но зачѣмъ эти слова: насиловать, уродовать, искусственный, a priori? Пусть попробуютъ обойдтись безъ этихъ терминовъ, и всѣ подобныя фразы останутся безъ смысла; все ученіе разсказчиковъ имѣетъ только полемическое значеніе, и съ нимъ, какъ мы сказали, можетъ согласиться только тотъ, кто не понимаетъ другаго ученія, противъ котораго вы ратуете. Насиловать факты, конечно, очень дурно; но развѣ нельзя обойдтись безъ насилія, чтобъ объяснить ихъ? Разсказчики говорятъ, что не должно отъискивать глубокой внутренней связи событій; но если эта связь существуетъ, если она такъ очевидна, что ее противъ воли понимаютъ даже противники системы? Разсказывать фактъ за фактомъ, не объясняя ихъ внутренней связи, все-равно, что перечислять колеса и винты какой нибудь машины, не указывая ихъ мѣста и назначенія: одинаково скучно и одинаково безполезно. Конечно, самый лучшій историкъ -- тотъ, который умѣетъ передавать событія такимъ образомъ, что изъ самаго разсказа его, помимо всякихъ объясненій, становится понятною внутренняя жизнь и значеніе эпохи; но вѣдь такой талантъ не всякому дается, и гдѣ одинъ можетъ высказать свою идею только искусною группировкою фактовъ, тамъ для другаго требуется нѣсколько страницъ отвлеченнаго содержанія. Сравнивъ обоихъ историковъ, мы скажемъ, конечно, что первый изъ нихъ даровитѣе втораго; но что оба они одинаково добросовѣстно, хотя неодинаково талантливо, выполняютъ свое дѣло.
Намъ кажется, что школа разсказчиковъ явилась какъ необходимая реакція противъ того абстрактнаго, чисто умозрительнаго направленія, которое пыталась принять историческая наука нѣсколько десятковъ лѣтъ тому назадъ. Въ первой четверти нынѣшняго столѣтія, произошелъ, какъ извѣстно, чрезвычайно важный переворотъ въ европейской наукѣ: философія, бывшая до того времени чѣмъ-то въ. родѣ status in statu въ умственной сферѣ, начала, мало-по-малу, не утрачивая еще своего независимаго характера, вторгаться въ область другихъ отраслей человѣческаго знанія. Это произошло отъ двухъ причинъ: съ одной стороны, поколебался авторитетъ философіи, то-есть авторитетъ цѣльныхъ философскихъ системъ, а съ другой, выработка философскихъ пріемовъ, или философской техники, сильно подвинулась впередъ, такъ что можно было ясно различать методъ отъ цѣльнаго систематическаго построенія. Отсюда очень понятно, что науки, стоявшія до того времени въ сторонѣ отъ философіи, захотѣли воспользоваться выработаннымъ ею методомъ и приложить его къ собранному ими матеріалу. Это примѣненіе началъ философіи къ различнымъ отраслямъ человѣческаго знанія есть одно изъ драгоцѣннѣйшихъ завоеваній европейской мысли, и можетъ войдти въ число характеристическихъ отличій новаго времени. Давно уже было замѣчено, что въ послѣдніе сорокъ или пятьдесятъ лѣтъ наука шагнула неизмѣримо далѣе, чѣмъ во всѣ предшествовавшія тысячелѣтія; и этимъ, безспорно, мы обязаны именно приложенію началъ философіи къ тому богатому, но невоздѣланному матеріалу, который удалось скопить въ различныхъ сферахъ научнаго вѣдѣнія. Естествознаніе, напримѣръ, до начала нынѣшняго столѣтія едва ли заслуживало названіе науки: оно существовало въ видѣ громадной массы неразработанныхъ фактовъ, вполнѣ оправдывало наивное названіе "естественной исторіи", какимъ и окрестили его во времена Плинія; но какъ скоро натуралистамъ пришла въ голову счастливая мысль приложить методъ, выработанный философіей, къ богатому капиталу, накопленному ихъ предшественниками, естественныя науки выдвинулись на первый планъ и стали даже науками по преимуществу (во французскомъ языкѣ, напримѣръ, слово "science" въ тѣсномъ смыслѣ означаетъ только естествознаніе). На ряду съ другими, и историческая наука поддалась тогда общему умственному движенію. Историки очень рано почувствовали, что разсказывать просто-за-просто событія, дѣянія минувшихъ дней, не только безполезно, но даже, въ нѣкоторомъ смыслѣ, обидно: что за балагурство такое? къ чему эта нескончаемая перефразировка лѣтописей, пересыпанная цвѣтами собственнаго краснорѣчія? Такое праздное препровожденіе времени не походитъ ли на ремесло сказочниковъ, которыхъ средневѣковые бароны призывали къ себѣ на сонъ грядущій? Подобные вопросы очень и очень рано начали тревожить совѣсть историковъ. Въ исторіи мы съ незапамятныхъ временъ находимъ существованіе особаго отдѣла, котораго нѣтъ ни въ какой другой наукѣ, и который можно озаглавить такъ: "доказательства пользы и годности исторіи". Въ самомъ дѣлѣ, замѣчательный фактъ: всѣ старинные историки, въ предисловіи къ своимъ трудамъ, считаютъ долгомъ извиниться передъ читателями въ томъ, что они безпокоютъ ихъ для такаго вздорнаго дѣла. Прочтите первыя главы любаго лѣтописца -- вездѣ встрѣтите усилія доказать, что историки не совсѣмъ еще пропащіе люди. Нельзя даже не удивляться изобрѣтательности, съ какою старинные историки старались найдти нравственное оправданіе своимъ занятіямъ; каждый поступалъ здѣсь сообразно своему, складу ума и своимъ личнымъ наклонностямъ. Люди набожные говорили, что изъ исторіи познаются воля и промыслъ божіи; люди благочестивые и добродѣтельные увѣряли, что исторія учитъ блаженному житію, преподавая примѣры высокой нравственности и показывая, какъ наказывается порокъ и награждается добродѣтель; люди съ политическимъ складомъ ума завѣряли, что исторія есть наставница народовъ и сокровищница государственной мудрости; наконецъ, тонкіе дипломаты, воспитанные въ остроумныхъ правилахъ XVII вѣка, говорили, что ихъ долгъ прославить подвиги мудрыхъ правителей, подъ кроткою державою которыхъ мирно протекало ихъ земное существованіе. Всѣ, словно сговорясь, сознавали безполезность исторіи и силились хотя чѣмъ нибудь замаскировать свое неблаговидное скоморошество. И они были правы, бѣдные историки стараго времени! Умъ человѣческій отказывается изобрѣсть что нибудь, болѣе вздорное и безполезное, чѣмъ ихъ многотомныя произведенія. Они стали полезны только тогда, когда къ нимъ подступили люди, вооруженные всѣми средствами современной науки. Голая историческая номенклатура, какъ и всякая другая, можетъ имѣть смыслъ только тогда, когда рядомъ съ нею стоитъ система, научная группировка фактовъ; сама но себѣ, она не имѣетъ ни значенія, ни назначенія. Историки поняли это очень хорошо и, за неимѣніемъ этой трудно-достающейся системы, старались, какъ мы сейчасъ видѣли, найдти какое бы то ни было логическое оправданіе своей безполезной дѣятельности. Но всѣ эти оправданія очень мало цѣнились самими историками, и когда сильное философское движеніе охватило всѣ умы въ концѣ прошлаго столѣтія, они послѣдовали за общимъ увлеченіемъ, въ надеждѣ поставить свою науку на такую ногу, чтобъ имъ уже не совѣстно было признавать себя ея адептами. Попытка оказалась довольно удачною: историки-философы, въ родѣ Герена, Гердера, Шлегеля, съумѣли приложить -философскій методъ къ массѣ историческихъ фактовъ, указать общіе, неизмѣняемые законы, управляющіе ходомъ историческихъ явленій, оріентироваться въ лабиринтѣ разнородныхъ историческихъ данныхъ и осмыслить ихъ, насколько позволяли имъ это ихъ скудныя средства. Разумѣется, въ трудахъ этихъ историковъ, впервые взглянувшихъ на свою науку, какъ на нѣчто органическое, нельзя не встрѣтить грубыхъ ошибокъ, ложныхъ воззрѣній, спорныхъ ипотезъ; но дѣло не въ частныхъ результатахъ^ добытыхъ тѣмъ или другимъ писателемъ, а въ томъ новомъ направленіи, которое внесли они въ историческую пауку и которымъ они опредѣлили ея дальнѣйшее развитіе. Какъ бы ни были парадоксальны въ частностяхъ воззрѣнія Герена, Гердера и Фридриха Шлегеля, значеніе ихъ заключается въ томъ, что они первые указали на ту тѣсную, органическую связь исторіи и философіи, которая въ послѣднее время такъ блистательно разъяснена Куно-Фишеромъ. Рѣшительный переворотъ былъ произведенъ въ исторической наукѣ: масса мертвыхъ фактовъ заговорила языкомъ мысли, освѣтилась идеей, приняла живую, осмысленную физіономію. Указана была органическая связь событій, выдвинулись на свѣтъ неизмѣняемые, естественные законы, вліяющіе на историческое развитіе народовъ. Человѣкъ, нація, перестали быть для историка изолированными единицами, брошенными въ міръ безъ всякой связи съ окружающими ихъ фактами и явленіями. Гердеръ, располагая богатымъ запасомъ свѣдѣній въ естествознаніи, исторіи и филологіи, и вооруженный философскимъ анализомъ, сказалъ свою знаменитую фразу, бывшую послѣднимъ результатомъ всего тогдашняго философскаго движенія: "мы непремѣнно то, чѣмъ мы можемъ быть (замѣтьте: можемъ, а не должны), судя по условіямъ, среди которыхъ мы живемъ". Еслибъ эти слова были единственнымъ результатомъ всей ученой дѣятельности Гердера, то и тогда ихъ было бы достаточно, чтобъ обезсмертить его имя; но великій философъ пошелъ далѣе: онъ указалъ на зависимость историческихъ явленій въ жизни какого нибудь народа отъ мѣстныхъ условій климата, почвы, физическихъ явленій природы, близости или отдаленности моря, очертанія береговъ, топографической физіономіи страны, словомъ, всѣхъ тѣхъ физическихъ условій, историческое значеніе которыхъ въ послѣднее время такъ блистательно разъяснено Карломъ Гиттеромъ. Геренъ пытался, хотя далеко не такъ удачно, какъ его великій соотечественникъ, опредѣлить задачи философіи исторіи и указать методъ, которому она должна слѣдовать. Фридрихъ Шлегель, съ свойственной ему восторженностью взгляда, попытался, хотя тоже не вполнѣ удачно, освѣтить одной руководящей идеей всю совокупность историческихъ явленій. Толчокъ, данный этими тремя мыслителями, сообщился цѣлому ряду писателей и опредѣлилъ на нѣсколько десятковъ лѣтъ господствующее направленіе въ наукѣ. Рефлекція, разъ внесенная въ исторію, продолжала въ ней дѣйствовать, и скоро привела къ крайностямъ. Историки такъ увлеклись философскимъ движеніемъ, сообщеннымъ ихъ наукѣ, что для абстрактной идеи совершенно пожертвовали фактомъ. Уже итальянецъ Вико и французъ Гизо успѣли утрировать философское направленіе исторіи и довести до крайности историческую рефлекцію: первый, въ своей надѣлавшей много шуму "Новой наукѣ", довелъ до крайностей политическій пріемъ Макіавелли и исказилъ значеніе историческаго факта, опредѣливъ ему слишкомъ второстепенную роль въ наукѣ; второй, въ своей извѣстной "Исторіи цивилизаціи въ Европѣ", очень вѣрно опредѣляя взаимное отношеніе факта и системы, на дѣлѣ самъ далъ подавляющее значеніе послѣдней, и ради отвлеченной доктрины пожертвовалъ реальнымъ фактомъ. Послѣдователи этихъ писателей, популяризируя ихъ методъ и пріемы, еще болѣе ихъ утрировали, такъ что скоро вся историческая наука приняла чисто умозрительное направленіе. Кто просто и безъискусственно передавалъ факты, тотъ считался отсталымъ писателемъ, и имя его произносилось съ насмѣшкою; всѣ ударились въ философію, стали подводить историческія событія подъ такъ называемые "высшіе взгляды", и на этихъ взглядахъ строить "высшій историческій порядокъ". Реакція сдѣлалась необходимою -- и вотъ чѣмъ объясняется громадный успѣхъ, сопровождавшій появленіе школы разсказчиковъ. Такіе писатели, какъ баронъ Барантъ, братья Тьерри, Прескоттъ и, отчасти, Маколей, ратуя противъ доведеннаго до крайности умозрительнаго направленія исторіи и обладая, вмѣстѣ съ тѣмъ, замѣчательнымъ художественнымъ талантомъ, легко могли привлечь на свою сторону читателей и сдѣлать свою школу на нѣкоторое время господствующею. Легіонъ французскихъ писателей, слѣдуя ихъ примѣру, но не имѣя ни ихъ таланта, ни ихъ глубокой и добросовѣстной эрудиціи, воспользовались поворотомъ общественнаго мнѣнія и принялись за выгодное ремесло разсказчиковъ. Ихъ легкія, красиво изданныя и, въ извѣстной степени, увлекательно написанныя произведенія, стали быстро расходиться по рукамъ обширнаго кружка читателей, и не мало содѣйствовали тому, что бельлетристическій характеръ историческихъ трудовъ вошелъ на нѣкоторое время во всеобщую моду. Читатели, безъ сомнѣнія, помнятъ то время, когда въ высшей степени бездарныя произведенія какого нибудь Капфига находили огромный сбытъ и почитались образцомъ историческаго изложенія. Что касается до насъ, то мы видимъ въ успѣхѣ этой школы поворотъ назадъ, ко временамъ Фруассара и Бурхарда (писателя временъ возрожденія, оставившаго въ высшей степени скандалёзную хронику о первосвященствѣ Александра VI), когда романическое, увлекательное изложеніе фактовъ считалось единственной задачей и заслугой историка. Указывать въ наше время на дальнѣйшіе недостатки и несообразности этой школы было бы, кажется, излишне; мы остановились на ней такъ долго только для того, чтобъ пояснить ея значеніе въ наукѣ, какъ реакціи противъ исключительно-умозрительнаго направленія, и теперь прямо переходимъ далѣе, къ новому возраженію, выставляемому противниками исторической систематики и философіи исторіи.
Возраженіе это заключается въ слѣдующемъ: историки, трактующіе о вѣчныхъ, неизмѣняемыхъ законахъ, тяготѣющихъ надъ развитіемъ человѣческихъ обществъ, смотрятъ на человѣка, какъ на что-то неодушевленное, механически дѣйствующее и несвободное. Нравственное чувство, говорятъ противники системы, возмущается при видѣ того грубаго цинизма, съ какимъ историки философской школы смотрятъ на человѣка и его дѣятельность. Они хотятъ регламентировать его волю, его дѣйствія, хотятъ измѣрить и вычислить его чувства, стремленія, желанія, изобразить цифрами его нравственность, его душевные порывы, однимъ словомъ, всѣ самыя нѣжныя, самыя священныя стороны его природы. Какой нибудь Бокль, продолжаютъ они, съ самымъ оскорбительнымъ цинизмомъ выводитъ ариѳметическую пропорцію преступленій, ежегодно совершаемыхъ въ Англіи, сравниваетъ эту пропорцію съ суммою фактовъ, выражающихъ случаи разсѣянности, забывчивости, и такъ далѣе. Не святотатство ли это? восклицаютъ противники историческихъ законовъ. Не заключается ли въ этомъ матеріалистическомъ воззрѣніи отрицаніе нравственной отвѣтственности, которой мы имѣемъ право требовать отъ человѣка? Если, какъ вы говорите, число преступленій, ежегодно совершаемыхъ въ извѣстной мѣстности, подлежитъ неизмѣняемымъ статистическимъ законамъ, то какое право имѣли бы мы послѣ того наказывать преступниковъ? И что такое, наконецъ, вся ваша система, какъ не ученіе фаталистовъ, самое мрачное и зловѣщее изъ всѣхъ ученій?