Мы полагаемъ, что всѣ эти возраженія, въ которыхъ не трудно различить отголоски недавней борьбы идеалистовъ и матеріалистовъ, неизбѣжно падутъ сами собою, если мы уяснимъ себѣ одинъ очень важный философскій вопросъ: о различіи и взаимномъ соотношеніи человѣка и народа въ исторіи; или, другими словами: что должны мы понимать подъ исторіей -- науку о человѣкѣ, или науку о человѣчествѣ?
Вопросъ этотъ имѣетъ несравненно большую важность въ исторіи, чѣмъ кажется съ перваго взгляда; съ рѣшеніемъ его связана участь всѣхъ тѣхъ историковъ, которые, подобно Боклю, ищутъ общихъ историческихъ законовъ въ законахъ психологическихъ и антропологическихъ, и которые, слѣдовательно, отожествляютъ понятіе о человѣческомъ духѣ, какъ достояніи индивидуума, съ понятіемъ о духѣ народномъ, или духѣ человѣчества (то-есть человѣчества историческаго). Психологія разсматриваетъ человѣческій духъ, какъ нѣчто, обнаруживающееся въ различныхъ проявленіяхъ мысли, чувства, воли, желанія, итакъ далѣе; для нея нѣтъ индивидуумовъ, нѣтъ собственныхъ, именъ -- она относится къ человѣку, какъ къ зоологическому роду homo, и разсматриваетъ его духовную организацію, какъ нѣчто общее, родовое, а не личное, видовое. Въ исторіи, этотъ вопросъ ставится иначе. Исторія не можетъ довольствоваться однимъ психологическимъ анализомъ человѣческаго духа: для нея это недостаточно; ея вѣдѣнію подлежитъ еще нѣчто другое, несравненно болѣе разнообразное и важное -- именно, тѣ многоразличныя формы цивилизаціи (мы принимаемъ это слово въ самомъ обширномъ значеніи), въ которыхъ мы наблюдаемъ дѣятельность человѣческаго духа. Само собою разумѣется, что психологическіе законы не могутъ быть оставлены историками совершенно безъ вниманія; о ни могутъ пролить много свѣта на тѣ историческіе вопросы, въ которыхъ первая роль принадлежитъ личному элементу; но однако же, одинъ психологическій анализъ не въ состояніи осилить громаднаго матеріала, разработываемаго исторической наукой. Какъ бы ни велико было значеніе личности въ исторіи, мы знаемъ, что она все-таки подчиняется условіямъ той среды, въ которой она дѣйствуетъ, или, другими словами, духъ человѣческій, духъ отдѣльнаго лица, находится въ самой строгой зависимости отъ духа народнаго. Этотъ послѣдній, трудно-уловимый, ускользающій отъ изслѣдованія, народный духъ, есть именно тотъ объектъ, къ совершенному познанію котораго должна стремиться исторія. Что объектъ этотъ не мечта, не рефлекція, что онъ имѣетъ дѣйствительное существованіе, объ этомъ излишне было бы распространяться въ наше время. Мы думаемъ, поэтому, что противники Бокля нравы, порицая его за стремленіе регламентировать свободную волю человѣка; намъ кажется только, что въ своихъ нападеніяхъ на Бокля они направляютъ аттаку не на тотъ пунктъ, на который слѣдовало бы: не въ томъ вина англійскаго историка, что онъ оскорбляетъ нравственное чувство, стараясь выразить статистическими формулами самопроизвольную дѣятельность человѣка, а въ томъ, что онъ въ психологическихъ законахъ ищетъ источника законовъ историческихъ. Человѣкъ, конечно, свободенъ въ своихъ дѣйствіяхъ (и то при извѣстныхъ условіяхъ), но общество, народъ, не такъ подвиженъ и независимъ въ своей самодѣятельности. Имъ не можетъ управлять личная воля или случайность; его настоящая дѣятельность опредѣляется цѣлымъ рядомъ предшествовавшихъ событій. Если понимать подъ исторіей одинъ перечень внѣшнихъ явленій, тогда, разумѣется, мы на каждомъ шагу будемъ встрѣчаться съ произволомъ, насиліемъ, случайностью; тогда каждый фактъ, каждая лѣтописная страница, будутъ возставать противъ нашего притязанія регламентировать извѣстными законами историческое развитіе народовъ. Дипломатія, политика, династическіе счеты правителей, мирный или враждебный характеръ международныхъ отношеній, все это часто носитъ на себѣ характеръ чего-то произвольнаго и случайнаго, чего-то такого, въ чемъ трудно и даже невозможно прослѣдить дѣйствіе вѣчныхъ, неизмѣняемыхъ органическихъ законовъ. Но исторія имѣетъ дѣло не съ одними внѣшними фактами: въ ея область входятъ факты внутренніе, не матеріальные, которые не зависятъ отъ личнаго произвола того или другаго историческаго дѣятеля, а, напротивъ, являются автономически, или вслѣдствіе неодолимой силы обстоятельствъ, и, какъ это часто мы видимъ въ исторіи, выдерживаютъ упорную, всегда побѣдоносную борьбу съ личными человѣческими стремленіями. Сколько разъ случалось, что правители, сознавая, что событія начинаютъ слагаться такимъ образомъ, что грозятъ ихъ личнымъ интересамъ, или тому порядку вещей, поддержаніе котораго они находили необходимымъ, употребляли всѣ усилія, чтобы остановить враждебное имъ движеніе; но иногда результатомъ ихъ попытокъ было то, что потокъ времени бралъ свое, вопреки политическимъ ихъ разсчетамъ {Но вмѣстѣ съ тѣмъ мы часто видимъ въ исторіи, какъ сильная воля отдѣльныхъ личностей задерживала или давала иное направленіе развитію народа. Исторія до сихъ поръ не разъяснила, при какихъ условіяхъ возможно торжество личности, и при какихъ условіяхъ попытки ея безуспѣшны. Прим. Ред. }. Бывали и обратныя явленія: случалось, что государственные люди, опередившіе свой народъ, пытались ускорить медленный процесъ цивилизаціи и вносили въ народную жизнь новые, чуждые ей до той поры элементы; но плодомъ всѣхъ ихъ усилій были -- или полная безуспѣшность предпріятія, при чемъ сами реформаторы гибли жертвою ихъ благороднаго увлеченія, или кажущійся, обманчивый успѣхъ, подъ радужною оболочкою котораго скрывается разрывъ народныхъ классовъ, со всѣми его гибельными послѣдствіями. Въ томъ и другомъ случаѣ, скрытые, нематеріальные факты, изъ которыхъ слагается внутренняя жизнь народа, отстаиваютъ свое автономическое существованіе и противятся всякой попыткѣ измѣнить насильственнымъ образомъ ихъ характеръ или сообщить ихъ съ другими, произвольно взятыми фактами. Совокупность всѣхъ подобныхъ фактовъ, названныхъ нами внутренними или нематеріальными, мы обозначаемъ обыкновенно словомъ цивилизація; слѣдовательно, резюмируя все сказанное выше, мы можемъ выразиться такимъ образомъ: "цивилизація не зависитъ отъ человѣческаго произвола и развивается вопреки всѣмъ личнымъ человѣческимъ стремленіямъ" {Изъ предъидущаго нашего примѣчанія можно видѣть, въ какомъ смыслѣ, но нашему мнѣнію, слѣдуетъ ограничить мысль автора. Прим. ред. }. Если же ходъ цивилизаціи, или исторія цивилизаціи, не подчинена никакому произволу, то она должна развиваться органически; а гдѣ есть органическая жизнь, тамъ, естественно, должны быть и извѣстные законы, ею управляющіе.
Итакъ, вопросъ сводится къ тому, гдѣ и какъ открыть органическіе законы, управляющіе историческимъ развитіемъ народовъ? И что сдѣлали, для открытія этихъ законовъ, Лоранъ и Бокль?
О Лоранѣ распространяться болѣе нечего. Мы подробно изложили и оцѣнили его систему. Мы убѣдились, что историческій идеализмъ, которому Лоранъ, въ своихъ "Этюдахъ", далъ наиболѣе совершенную и законченную форму, по крайней мѣрѣ форму наиболѣе систематическую, не въ состояніи удовлетворить требованіямъ современной науки. Идеализмъ, внесенный въ область исторіи, граничитъ съ оптимизмомъ, а оптимизмъ, въ сущности, есть тотъ же фатализмъ. Что историческій идеализмъ всегда и неизбѣжно переходитъ въ фатализмъ, видно и изъ того, что многіе историки-идеалисты, напримѣръ Боссюэтъ, вовсе не будучи оптимистами, будучи даже положительно пессимистами, непремѣнно утверждаютъ свои историческія воззрѣнія на фаталистическомъ началѣ. Если у нихъ провидѣніе, вмѣсто того, чтобъ вести родъ человѣческій къ конечному благу, какъ полагаютъ оптимисты, караетъ только уклоненія отъ путей, предначертанныхъ промысломъ, то и здѣсь надъ судьбами человѣчества тяготѣетъ все та же роковая неотразимая сила. Эту силу, притомъ, идеалисты ставятъ внѣ исторической сцены, слѣдовательно внѣ сферы историческаго вѣдѣнія. Такимъ образомъ, идеализмъ, допущенный въ область исторіи, отказывается отъ рѣшенія ея проблеммъ въ сферѣ самой исторіи, и переноситъ ихъ за историческія границы; онъ мертвитъ науку, отрицай критику и изслѣдованіе, изгоняя изъ ея области то, что составляетъ ея жизненную сущность. У идеалистовъ не можетъ быть и рѣчи объ органическихъ законахъ, потому что самый организмъ человѣчества въ ихъ представленіи является неполнымъ, несостоятельнымъ, несамодѣятельнымъ. Говоря о человѣчествѣ, они вовсе не видятъ въ немъ органическаго тѣла, въ себѣ самомъ заключающаго законы своего существованія, своей воли, своей дѣятельности; и когда ихъ спрашиваютъ, какимъ образомъ примирить зависимое бытіе человѣчества съ ученіемъ о свободной волѣ, о самостоятельномъ, органическомъ развитіи народовъ, они указываютъ на проблемму св. Августина...
Иное дѣло Бокль, съ его стремленіемъ въ условіяхъ народнаго быта, въ характерѣ природы внѣшней и природы человѣческой открыть законы историческаго развитія. Здѣсь философія исторіи переносится на твердую научную почву. Здѣсь народы становятся предметомъ изслѣдованія сами по себѣ, какъ нѣчто органически цѣлое, безъ всякихъ постороннихъ тяготѣній. Человѣчество разсматривается какъ организмъ, поставленный въ извѣстныя условія относительно себя самого и окружающей его физической природы, и въ совокупности этихъ условій распознаются органическіе, самими этими условіями созданные законы, опредѣляющіе историческій ростъ народовъ. Люди и природа, природа и люди въ ихъ непрерывномъ взаимномъ соотношеніи -- вотъ все, къ познанію чего стремится англійскій историкъ.
Разсмотримъ же въ краткихъ чертахъ содержаніе теоретической части труда Бокля (History of civilisation in England, by Henri Thomas Buckle, 2 vols. London. 1861).
Бокль начинаетъ рѣзкой и строгой критикой существующихъ методовъ историческаго изложенія. Онъ недоволенъ нынѣшнимъ состояніемъ науки, такъ-какъ она, по его мнѣнію, не достигаетъ своей цѣли и безплодна по своимъ результатамъ. Бокль обвиняетъ исторію въ томъ, что она пренебрегаетъ пособіемъ другихъ наукъ, и такимъ образомъ умышленно ограничиваетъ свои средства; что она недостаточно стремится къ достиженію своей цѣли -- всестороннему изображенію судебъ человѣчества; что историки, размѣнявъ свою задачу на мелочь, тратятъ дарованія и свѣдѣнія на изображеніе отдѣльныхъ личностей или событій, и упускаютъ изъ виду грандіозный ликъ народа. Затѣмъ разсматриваетъ Бокль двѣ теоріи, положенныя въ основаніе историческаго метода: теорію свободной воли и теорію предопредѣленія; отвергнувъ ту и другую, какъ несостоятельныя передъ лицомъ здравой критики, онъ устанавливаетъ исходную точку своей системы. Онъ говоритъ, что человѣческія дѣйствія, не будучи ни предопредѣленными извнѣ, ни подвластными чистой, неосмысленной случайности, должны быть разсматриваемы какъ результатъ взаимной дѣятельности двухъ агентовъ: человѣческаго духа, непрерывно дѣйствующаго и вліяющаго на природу, и природы физической, обнаруживающей такое же непрерывное воздѣйствіе на духъ человѣческій. Итакъ, по мнѣнію Бокля, человѣческія дѣйствія, сумма которыхъ вліяетъ на ходъ народной жизни, суть результатъ взаимнодѣйствія двухъ силъ, стремящихся согласнымъ образомъ уравновѣсить другъ друга: силы человѣческаго духа, человѣческаго генія, и силы природы внѣшней, физической. Обѣ эти силы Бокль разсматриваетъ въ отдѣльности и стремится доказать, что какъ та, такъ и другая, не подлежатъ ни случайности, ни предопредѣленію, а находятся въ зависимости отъ положительныхъ законовъ, психическихъ и естественныхъ. Чтобъ доказать, что дѣятельность человѣческаго духа проявляется въ тѣсной зависимости отъ извѣстныхъ психическихъ законовъ, Бокль обращается къ психологіи, производитъ въ ея области статистическія вычисленія, и результаты, добытые этимъ путемъ, пытается возвести, при помощи аналогіи, на степень общихъ историческихъ законовъ. Онъ ищетъ постоянныхъ, неподверженныхъ случайности или измѣняемости, явленій въ разнообразной дѣятельности человѣческаго духа, силится, при помощи статистическихъ данныхъ, регулировать внутренніе, психическіе факты, отправленія человѣческой совѣсти, различныхъ способностей человѣческаго духа -- памяти, воли и т. н. Здѣсь находятъ мѣсто его наблюденія надъ статистикой убійствъ и другихъ преступленій, надъ случаями забывчивости при отсылкѣ писемъ на почту, и другія подобныя наблюденія, о которыхъ мы упоминали выше. Всѣ они сводятся у Бокля къ тому окончательному выводу, заключающему первую главу его книги, по которому дѣятельность человѣческаго духа является результатомъ психическихъ законовъ, неформулцрованныхъ еще наукою, но сила которыхъ обнаружена съ неопровержимой очевидностью статистическими изслѣдованіями. Въ слѣдующей главѣ своего труда, Бокль переходитъ къ другому агенту исторіи -- къ природѣ физической -- и силится точно также доказать, что и этотъ элементъ не заключаетъ въ себѣ ничего произвольнаго, случайнаго или предопредѣленнаго, а напротивъ того, подчиненъ вѣчнымъ и непреложнымъ законамъ. Четыремъ физическимъ агентамъ приписываетъ Бокль преимущественное вліяніе на характеръ и судьбы народа: климату, пищѣ, почвѣ и внѣшнему виду. Сначала, въ бѣгломъ очеркѣ, основываясь на результатахъ, добытыхъ Либихомъ, Бокль обозначаетъ вліяніе, оказываемое этими агентами на образованіе и распредѣленіе естественныхъ народныхъ богатствъ, и затѣмъ переходитъ къ опредѣленію зависимости характера и судьбы народовъ отъ внѣшнихъ условій страны, служащей сценою ихъ исторической дѣятельности. Повторяя извѣстныя уже положенія Карла Риттера о вліяніи мѣстности на историческую жизнь народа, Бокль обогащаетъ ихъ нѣсколькими новыми наблюденіями. Такъ, напримѣръ, онъ объясняетъ, какимъ образомъ страны съ жаркимъ и сухимъ климатомъ дѣйствуютъ на образованіе народныхъ страстей и обусловливаютъ развитіе сангвиническаго темперамента; какимъ образомъ страны, подверженныя грознымъ явленіямъ природы, развиваютъ въ жителяхъ способность воображенія въ ущербъ другимъ способностямъ, и т. д. Бокль превосходно объясняетъ связь міровоззрѣнія народа съ естественными феноменами, представляющимися его наблюденію; онъ доказываетъ, что землетрясенія, вулканы и тому подобныя странныя явленія, поражая народъ религіознымъ ужасомъ, развиваютъ въ немъ наклонность къ фантастическимъ вымысламъ, къ грандіознымъ, но нелѣпымъ представленіямъ, опутывающимъ его сѣтями суевѣрія; и какъ, съ другой стороны, эти же самыя явленія, поселяя въ жителяхъ безпокойство, неувѣренность въ своей безопасности, парализируютъ врожденное человѣку стремленіе къ политическому и матеріальному благосостоянію. Грандіозное, подавляющее величіе природы неблагопріятно дѣйствуетъ, по мнѣнію Бокля, на развитіе народной цивилизаціи. Сознаніе своего безсилія предъ всемогуществомъ природы, суевѣрный страхъ предъ нею, порождая умственную и нравственную деморализацію, задерживаютъ развитіе духа пытливости и сомнѣнія, который Бокль считаетъ однимъ изъ дѣйствительнѣйшихъ агентовъ человѣческаго прогреса. Напротивъ того, климатъ умѣренный и ровный, почва плодородная, но нуждающаяся въ удобреніи, обиліе питательной пищи условливаютъ, по мнѣнію Бокля, наивысшую степень народнаго развитія. Страна, въ которой природныя препятствія легко побѣждаются, но въ которой, однакожь, почва ничего не даетъ даромъ, естественнымъ образомъ вызываетъ въ жителяхъ духъ изобрѣтательности, трудолюбіе, желаніе бороться и побѣдить. "Вотъ почему (говоритъ Бокль) въ такой странѣ, какъ Европа, физическія условія или содѣйствуютъ историческому прогресу, или, по крайней мѣрѣ, не оказываютъ на него пагубнаго вліянія; вотъ почему судьбы Европы зависятъ нестолько отъ условій природы физической, сколько отъ условій духовной природы ея обитателей. Итакъ (говоритъ Бокль), надо обратиться къ законамъ духовнаго развитія." Глава, посвященная имъ этому предмету -- одна изъ самыхъ интересныхъ въ его книгѣ. Оригинальность взгляда и рѣзкій, нѣсколько полемическій тонъ придаютъ ей особенную занимательность. Основная идея ея извѣстна, вѣроятно, уже каждому: авторъ смѣло доказываетъ, что прогресъ нравственный не существуетъ въ дѣйствительности, что сумма нравственныхъ истинъ съ древнѣйшихъ временъ остается неподвижною, что дѣйствителенъ только прогресъ умственный, непрерывно поступающій впередъ и опредѣляющій степень народной цивилизаціи. Эту мысль проводитъ Бокль черезъ длинный рядъ примѣровъ и наблюденій, направленныхъ къ тому, чтобъ доказать, что дѣйствіе законовъ нравственныхъ тогда только содѣйствуетъ прогресу, когда оно подчинено законамъ умственнымъ; наконецъ, Бокль формулируетъ свою идею слѣдующимъ образомъ: "Итакъ, если въ двухъ главнѣйшихъ явленіяхъ, представляемыхъ прогресомъ современнаго общества, нравственные законы постоянно и неизмѣнно подчинены были умственнымъ, то возникаетъ строгое предположеніе, что въ вопросахъ второстепенныхъ отношеніе между ними то же самое. Чтобъ доказать это во всей полнотѣ, чтобъ возвести это предположеніе на степень безусловной достовѣрности, надо написать не введеніе въ исторію, а самую исторію. Читатель долженъ пока довольствоваться доказательствами приблизительными; полное же развитіе этой мысли необходимо оставить до слѣдующихъ томовъ моего труда, гдѣ я намѣренъ доказать, что переходъ Европы отъ варварства къ образованности зависитъ исключительно отъ умственнаго развитія; что теперь передовыя страны, за послѣднія столѣтія, достаточно освободились отъ вліянія тѣхъ природныхъ дѣятелей, которыми въ первобытную эпоху стѣснялось ихъ развитіе, и что нравственныя вліянія, хотя и сильнѣе, но они производятъ только отклоненія, и въ долгій срокъ времени одно другое уничтожаютъ; такимъ образомъ, всѣ измѣненія въ жизни образованныхъ народовъ, съ высшей точки зрѣнія, зависятъ отъ трехъ условій: вопервыхъ, отъ суммы познаній, которыми владѣютъ люди образованные; вовторыхъ, отъ направленія этихъ познаній на тѣ или другіе предметы, и въ-третьихъ, отъ степени ихъ распространенія и свободы, предоставленной этому распространенію" (Buckle, v. I р. 204--205). Этотъ послѣдній выводъ, по которому степень цивилизаціи измѣряется количествомъ знаній и предѣлами ихъ распространенія, завершаетъ историческую систему Бокля. Двѣ слѣдующія главы, посвященныя вліянію религіи, литературы и правительства на судьбы народа и краткому очерку развитія исторической науки, имѣютъ у Бокля значеніе болѣе служебное. Въ первой изъ нихъ онъ старается доказать, что зависимость прогреса отъ успѣховъ знанія ни мало не ослабляется вліяніемъ религіи, литературы и правительства; что эти три элемента народной жизни сами несравненно болѣе подчиняются ходу цивилизаціи, нежели вліяютъ на него. Въ другой главѣ, содержащей въ себѣ очеркъ постепеннаго развитія исторической науки, Бокль подтверждаетъ на этомъ частномъ примѣрѣ свои прежніе выводы; онъ показываетъ, какъ историческая наука, начавшись волшебной сказкой, мало по малу достигла своего нынѣшняго развитія, и какъ этому прогресу историческихъ знаній содѣйствовали именно тѣ обстоятельства, на которыя указывалъ Бокль еще прежде, какъ на главнѣйшіе агенты умственнаго прогреса. Здѣсь оканчивается теоретическая часть книги Бокля и начинается часть историческая, долженствующая подтвердить умозрительные выводы автора и доказать, что ходъ англійской цивилизаціи, отличающійся самобытностью и нормальностью, заслуживаатъ преимущественнаго вниманія историка.
Такова, въ сжатомъ очеркѣ, историческая система Бокля. Нельзя не сознаться, что она пріятно поражаетъ непривычный взглядъ своей практичностью и строгой логической стройностью. Подъ перомъ искуснаго автора, разнообразные элементы и дѣятели исторіи такъ стройно, такъ свободно укладываются въ систему, такъ согласно дополняютъ, объясняютъ другъ друга, что его теорію съ перваго раза можно принять за chef d'oeuvre логическаго построенія. Но попробуемъ вглядѣться въ эту систему поближе -- и мы убѣдимся, что она, при всѣхъ своихъ неоспоримыхъ достоинствахъ, страдаетъ противорѣчіями и промахами, отъ которыхъ не избавили автора ни его свободный, оригинальный умъ, ни колоссальная начитанность.
Начнемъ съ того, что хотя теорія Бокля, повидимому, не имѣетъ ничего общаго съ провиденціализмомъ Лорана, что она, напротивъ, какъ будто уничтожаетъ Лорана -- въ сущности она относится къ тому же разряду. И Лоранъ, и Бокль, между которыми, какъ кажется, нѣтъ сходства ни въ одной буквѣ, на самомъ дѣлѣ являются въ одинаковой степени и доктринёрами, и фаталистами. Бокль, несмотря на свое стремленіе познать органическій ростъ человѣчества -- доктринёръ съ головы до ногъ. Его теорія носитъ на себѣ какой-то практическій, трезвый отпечатокъ, но все-таки это -- теорія, и притомъ фаталистическая. Лоранъ подчиняетъ судьбы человѣчества року, провидѣнію; Бокль подчиняетъ ихъ почвѣ, климату, вулканическимъ или метеорологическимъ явленіямъ; оба въ равной степени фаталисты, хотя между фатализмомъ того и другаго существуетъ капитальная разница. Лоранъ, слѣдуя ученію о промыслѣ божіемъ, ставитъ регулятора человѣческихъ судебъ внѣ сцены исторической жизни; Бокль, напротивъ, полагаетъ регулирующее начало въ условіяхъ земнаго бытія -- разница необъятная, и она одна, сама по себѣ, даетъ уже Боклю неизмѣримое превосходство надъ Лораномъ. Но все-таки, мы готовы отстаивать свой отзывъ. Бокль -- фаталистъ, фаталистъ вслѣдствіе слабости къ преувеличенію. Самые блистательные свои выводы и мнѣнія Бокль искажаетъ преувеличеніемъ, и превращаетъ ихъ въ парадоксы. Доказательствъ тому и примѣровъ можно найти въ его книгѣ множество. Возьмемъ для выдержки его главу о вліяніи законовъ природы. Что можетъ быть проще и справедливѣе стремленія объяснить, до извѣстной степени, физическими условіями страны характеръ и судьбу ея обитателей? Но Бокль не хочетъ остановиться на границахъ, указанныхъ Риттеромъ; онъ тотчасъ впадаетъ въ крайность. Вмѣсто того, чтобъ ограничиться указаніемъ естественныхъ явленій, вліяющихъ на судьбы народа, и вникнуть поглубже въ это обстоятельство, Бокль возводитъ себя въ законодатели и утверждаетъ докторальнымъ тономъ, что нетолько вотъ такая-то и такая-то зависимость существуетъ между человѣкомъ и природой, но что есть, напримѣръ, такія мѣстности, гдѣ человѣкъ, сообразно съ природою страны, непремѣнно долженъ быть или суевѣренъ, или несуевѣренъ. А между тѣмъ, подобный афоризмъ вопервыхъ вреденъ, потому что онъ вызываетъ къ жизни мрачную фаталистическую доктрину, а вовторыхъ ошибоченъ, и опровергается безъ большаго труда. Извѣстно, что самый суевѣрный, самый богатый всякаго рода предразсудками народъ въ настоящее время -- китайцы; а Китай, по своимъ физическимъ явленіямъ, вовсе неспособенъ питать суевѣріе. Въ Китаѣ природа не властвуетъ деспотически надъ людьми, не поражаетъ ихъ воображенія грозными явленіями; она представляетъ тѣ же почти свойства, какъ и европейская; слѣдовательно, по теоріи Бокля, китайцы должны быть однимъ изъ передовыхъ народовъ историческаго міра. И наоборотъ: европейская почва, по словамъ самого Бокля, наименѣе располагаетъ къ чрезмѣрной дѣятельности воображенія, наименѣе питаетъ предразсудки и суевѣрія; а между тѣмъ, вѣдь были же средневѣковые германцы, кельты и славяне въ высшей степени суевѣрны,-- вѣдь представляетъ же ихъ народное міросозерцаніе сплетеніе фантастическихъ, нелѣпыхъ грезя., обоготворявшихъ могущественныя силы природы? Эти два примѣра не доказываютъ ли до очевидности, что вліяніе природы есть неболѣе, какъ вліяніе, и что доискиваться въ немъ абсолютныхъ и непреложныхъ законовъ, значитъ жертвовать истиной ради торжества предвзятой теоріи? Бокль упустилъ изъ виду обстоятельство, которое слѣдуетъ назвать самымъ важнымъ въ исторіи человѣчества. Онъ нигдѣ не говоритъ о причинахъ, условливающихъ отношеніе народа къ другимъ народамъ, между тѣмъ какъ отъ изолированности или неизолированности болѣе всего зависитъ судьба націй. Жизнь каждаго народа имѣетъ свои періоды, свои ступени развитія и прогреса. Если народъ изолированъ, эти періоды обнимаютъ большее пространство времени, и ступени развитія болѣе удалены одна отъ другой; если же народъ подчиненъ вліянію другихъ народовъ, другихъ цивилизаціи, онъ развивается быстрѣе или медленнѣе, смотря по тому, выше или ниже стоитъ цивилизація окружающая сравнительно съ его собственною. Вотъ это-то обстоятельство, сколько намъ кажется, имѣетъ преимущественное вліяніе на судьбы народа, и при разсмотрѣніи физическихъ условій мѣстности, слѣдуетъ прежде всего обратить вниманіе на то, способствуютъ или нѣтъ эти условія легкому сношенію народа съ сосѣдними племенами. Упустивъ изъ виду это обстоятельство, Бокль впалъ, по нашему мнѣнію, въ большую ошибку.
Нельзя также не обратить вниманія на оригинальный парадоксъ, высказанный Боклемъ въ главѣ объ отношеніи умственнаго и нравственнаго развитія. Безспорно, что, съ нѣкоторыхъ точекъ зрѣнія, развитіе умственное, по своимъ результатамъ, имѣетъ болѣе исторической цѣнности, нежели развитіе нравственное; но еще справедливѣе было бы сказать, что какъ то, такъ и другое, въ различныя эпохи цивилизаціи, взаимно уравновѣшиваются и находятся въ самой тѣсной связи. Бокль, напротивъ, поступаетъ совершенно наоборотъ, и говоритъ, что значеніе нравственнаго прогреса ничтожно въ сравненіи съ прогресомъ умственнымъ, что перваго даже не существуетъ вовсе, что сумма нравственныхъ истинъ остается неподвижною съ древнѣйшихъ временъ, между тѣмъ, какъ предѣлы знаній безпрерывно расширяются. Такой взглядъ вдвойнѣ ошибоченъ. Количества нравственныхъ истинъ, составляющихъ достояніе человѣчества, далеко не пребываетъ неподвижнымъ; оно увеличивается съ каждымъ новымъ поколѣніемъ. Христіанство, которое, конечно, даетъ воспитаніе нравственное, а не умственное, представляетъ одно изъ замѣчательнѣйшихъ всемірно-историческихъ явленій и блистательнѣйшимъ образомъ опровергаетъ мысль о неподвижности нравственнаго быта человѣчества. Истины, открытыя христіанствомъ, не были исповѣдуемы языческою древностью; обойдя весь историческій міръ, онѣ совершили коренной переворотъ въ понятіяхъ, вѣрованіяхъ, правахъ и обычаяхъ людей, подъ всѣми широтами и долготами земнаго шара. Да и въ послѣднія три-четыре столѣтія, начиная съ первыхъ годовъ возрожденія, новый духъ честности, благородства и гуманности могущественно вѣетъ отъ каждой печатной страницы и все болѣе и болѣе просвѣтляетъ нравственное сознаніе народовъ. Въ новой Европѣ, каждое историческое событіе ведетъ, въ своихъ отдаленныхъ результатахъ, къ повышенію нашего нравственнаго уровня. Даже первая французская революція, со всѣми ея преступленіями и ужасами, преобразовала нравственный бытъ Европы, развила духъ правды и гуманности; это замѣтилъ еще Токвилль, въ своихъ этюдахъ объ Америкѣ и Франціи. Точно такъ же ошибочна и та мысль Бокля, будто нравственное развитіе не имѣетъ никакой исторической цѣнности; ее безъ труда можно опровергнуть двумя-тремя общеизвѣстными примѣрами. Древній міръ, при широкомъ умственномъ развитіи, не зналъ самыхъ основныхъ законовъ человѣческой нравственности, и потому его цивилизація, со многихъ точекъ зрѣнія достойная удивленія и подражанія, страдала болѣзненной односторонностью; несомнѣнно, что эта именно односторонность, это пренебреженіе къ нравственному развитію, эта невыработанность нравственнаго сознанія, убившая духовныя силы грековъ и римлянъ и повергнувшая ихъ въ безвыходную деморализацію, была причиною гибели великаго древняго міра. Отсюда ясно, что между умственнымъ и нравственнымъ развитіемъ народа существуетъ органическая связь, и первое безъ втораго безсильно для того, чтобъ доставить народу историческую долговѣчность. Средніе вѣка, напротивъ того, страдали отсутствіемъ развитія и умственнаго, и нравственнаго; потому что умственное богатство древности лежало подъ спудомъ, было мертвымъ капиталомъ, а нравственныя истины христіанства, столь же мало распространенныя въ массѣ, были сверхъ того парализованы стремленіями католической іерархіи; при бѣдности умственнаго развитія средневѣковыхъ народовъ, нравственныя истины были дурно понимаемы, и простой, внятный сердцу смыслъ ихъ извращался схоластическими толкованіями. Это обстоятельство также даетъ поводъ распознать тѣсную органическую связь между умственнымъ и нравственнымъ бытомъ народа, ибо примѣръ среднихъ вѣковъ показываетъ, что нравственное сознаніе, неосвѣщенное умственнымъ, слабо обнаруживается и безплодно по своимъ результатамъ {Мимоходомъ можно замѣтить также, что примѣръ среднихъ вѣковъ опровергаетъ другой парадоксъ Бокля: будто научныя истины, разъ провозглашенныя, никогда не теряются, но входятъ навсегда въ общественный оборотъ и содѣйствуютъ открытію новыхъ истинъ. Мы видимъ, напротивъ, что въ тысячелѣтній періодъ времени, отъ IV-го до XIV-го столѣтія, умственное богатство древности какъ будто не существовало для человѣчества и не оказывало на судьбы его никакого вліянія.. Такимъ образомъ, на мѣсто парадоксальныхъ выводовъ- Бокля, мы должны поставитъ другой, менѣе опредѣленный, но за то неопровержимый выводъ: что умственное и нравственное развитіе, въ равной степени способныя къ прогресу и усовершенствованію, находятся въ тѣсной взаимной связи, и при идеальномъ ходѣ исторіи должны стоять на одинакихъ ступеняхъ совершенства.