Самое слабое мѣсто въ книгѣ Бокля -- это, безъ сомнѣнія, его взглядъ на литературу, на ея историческую задачу и вліяніе. Нигдѣ нѣтъ у него столькихъ противорѣчій и парадоксовъ. Начать съ того, что самое опредѣленіе литературы отличается у него узкою утилитарностью. Литература, по мнѣнію Бокля, имѣетъ своимъ назначеніемъ искорененіе предразсудковъ. Но вѣдь это только отрицательное назначеніе -- а гдѣ же положительное? И не справедливѣе ли было бы сказать, что задача литературы -- руководить народнымъ самовоспитаніемъ, прояснять народное самосознаніе? Бокль вообще какъ "будто враждебно смотритъ на литературу и не только отказываетъ ей въ значительномъ вліяніи на судьбы народа, но даже возводитъ на нее такія обвиненія, которыя съ перваго же раза не могутъ не поразить своею парадоксальностью. Такъ напримѣръ, едва ли кто согласится съ выводомъ Бокля, будто изобрѣтеніе письма содѣйствовало распространенію невѣжества. Когда Руссо сказалъ, что науки и искусства искажаютъ человѣческую природу, не всѣ сразу поняли, что это -- парадоксъ; потому что въ каждомъ парадоксѣ, какъ бы ни противорѣчилъ онъ здравому смыслу, есть нѣкоторая частица правды, и есть, кромѣ того, обаятельная прелесть смѣлости и новизны. Въ такомъ же родѣ и парадоксъ Бокля. Читая его, можно соглашаться съ его доказательствами и придти къ опасному заблужденію; но при строгомъ анализѣ, становишься на настоящую точку зрѣнія, и заблужденіе исчезаетъ. Нѣтъ сомнѣнія, что изобрѣтеніе письма, закрѣпивъ народные миѳы, произведенія народной фантазіи, содѣйствовало ихъ наибольшему распространенію; но вѣдь эти миѳы, какъ бы ни противорѣчили они наукѣ и здравому смыслу, впродолженіе нѣсколькихъ столѣтій питали народную фантазію, служили массѣ единственною умственною нищею. Лишить младенчествующій народъ этого чтенія, значило бы погрузить его въ первобытное варварство. Неужели Бокль готовъ былъ отрицать, что народныя сказки, баллады, легенды, при всемъ своемъ фантастическомъ содержаніи, воспитываютъ народныя массы, развиваютъ ихъ умъ, ихъ сознаніе? Въ такомъ случаѣ, надо уничтожить всю самородную національную литературу и оставить одни популярные учебники. Неужели не зналъ Бокль, что черты народнаго характера, его народное самосознаніе, его національность, его патріотизмъ, его историческія преданія и воспоминанія -- все это развивается и воспитывается именно благодаря самородной національной литературѣ? Бокль обвиняетъ литературу также и въ томъ, что она, даже въ зрѣлые періоды народной жизни, нерѣдко служитъ орудіемъ суевѣрія и защищаетъ предразсудки. Но говорить такимъ образомъ не значитъ ли требовать правительственной регламентаціи? Разумная свобода печати, свобода прямо высказывать свои и подвергать критикѣ чужія мнѣнія, не есть ли единственный путь примиренія и въ литературѣ, и въ жизни? Бокль обвиняетъ въ другомъ мѣстѣ литературу въ томъ, что она нерѣдко подпадаетъ покровительству власти и теряетъ свой независимый характеръ; онъ указываетъ при этомъ на примѣръ Франціи XVII вѣка. Но развѣ Франція единственный примѣръ? Да и въ самой Франціи, развѣ покровительство, которымъ пользовалась литература въ тридцатыхъ и сороковыхъ годахъ нынѣшняго столѣтія, лишало ее независимости? Покровительство Пудовика XIV вовсе не было покровительствомъ: это было, съ одной стороны, систематическая опека надъ литературою, а съ другой -- стремленіе опредѣлить литературу на службу династіи. Пудовикъ XIV ласкалъ поэтовъ и художниковъ, вопервыхъ потому, что этого требовалъ созданный имъ этикетъ, а вовторыхъ потому, что поэты и художники своими дарованіями увеличивали блескъ двора и возвышали въ глазахъ народа монархическій авторитетъ. Что же касается до литературы серьёзной, ученой, то о ней можно утвердительно сказать, что она не въ силахъ существовать безъ покровительства. Научные интересы еще такъ слабо развиты даже у передовыхъ народовъ Европы, что покровительство власти для нихъ необходимо. Возьмемъ для примѣра литературу историческую. Пертцъ, издающій свои знаменитые Monumenta Germaniae historica, развѣ могъ бы выполнить это полезное предпріятіе своими собственными средствами? Муратори развѣ могъ бы издать свои Scriptores rerum italicarum безъ содѣйствія просвѣщенныхъ вельможъ и патріотовъ? Изданія французскихъ бенедиктинцевъ, историческихъ обществъ, школы хартій, министерства народнаго просвѣщенія и т. п. развѣ осуществились бы безъ благороднаго содѣйствія правительства? Да и самыя эти общества, школы, семинаріи, университеты -- какимъ образомъ поддерживали бы они свое существованіе безъ содѣйствія власти? Надо только желать, чтобъ это содѣйствіе было разумно, то есть чтобъ оно оказывалось въ интересѣ литературы, а не въ интересѣ правительства.
Съ этимъ преднамѣренно-враждебнымъ взглядомъ на литературу соединяется у Бокля желаніе, чтобъ литература стояла выше уровня, народнаго сознанія, руководила имъ и очищала его путь отъ терній, т. е. отъ предразсудковъ и ложныхъ понятій. Прекрасно; но какъ же это сдѣлать? Развѣ можно задавать литературѣ искусственныя цѣли, искусственное направленіе? Развѣ не сознаетъ Бокль, что литература есть явленіе органическое и развивается органически, путемъ медленнаго, историческаго прогреса; что литература, питая народный умъ сама, въ свою очередь, имъ питается? Черезъ нѣсколько страницъ 'Бокль самъ себѣ противорѣчитъ, говоря, что древняя литература оказалась безполезною и пала именно вслѣдствіе того, что она превышала уровень умственныхъ потребностей народа. Здѣсь, вопервыхъ, противорѣчіе всему предъидущему, а вовторыхъ, ложнымъ образомъ объясненъ характеръ классической литературы. Какъ можно дойти до того, чтобъ назвать литературу Греціи и Рима безполезною? Если даже предположить, что она была безполезна для грековъ и римлянъ (что, очевидно, было бы нелѣпостью), то и въ такомъ случаѣ, въ общей лѣстницѣ человѣческаго развитія, она образуетъ колоссальную ступень. Атомистическій взглядъ на исторію, осуждающій все, что не подходитъ подъ мѣрку даннаго пространства и времени, можетъ повести къ гигантскимъ заблужденіямъ.
Есть у Бокля еще и другія противорѣчія. Такъ, напримѣръ, отвергая вліяніе литературы на ходъ народной исторіи, онъ говоритъ, однакожь, что нантскій эдиктъ былъ подготовленъ произведеніями Рабле и Монтеня; преслѣдуя меценатство, требуя для литературы полной свободы и независимости, онъ въ то же время навязываетъ ей предвзятыя цѣли, желаетъ дать ей искусственное, тепличное воспитаніе. Онъ опровергаетъ мнѣніе, будто при высшемъ уровнѣ цивилизаціи, способности человѣка становятся острѣе, впечатлительнѣе, и говоритъ, что ребёнокъ, рожденный въ Европѣ, ничѣмъ не превосходитъ своего сверстника, рожденнаго въ Китаѣ; что различіе въ ихъ умственномъ и нравственномъ развитіи замѣчается уже позднѣе, и находится въ зависимости отъ уровня окружающей цивилизаціи. Но развѣ кто-нибудь утверждаетъ, что европеецъ превосходитъ китайца въ моментъ рожденія?
Итакъ, мы видимъ, что книга Бокля, доставившая автору такую почетную извѣстность и сразу поставившая его имя на степень авторитета, не чужда очень существенныхъ недостатковъ. Но, какъ мы сказали еще въ самомъ началѣ нашей статьи, при оцѣнкѣ такихъ трудовъ, какъ трудъ Бокля, надо обращать вниманіе не столько на результаты, добытые авторомъ, не столько на частные, опредѣленные выводы, сколько на методъ, на тенденціи, на программу. Кто прокладываетъ новый путь въ наукѣ, тотъ имѣетъ право ошибаться, оступаться, даже уклоняться въ сторону; его заслуга будетъ велика уже и въ томъ случаѣ, если онъ успѣетъ указать только направленіе, по которому мы должны слѣдовать для открытія этого новаго пути. Становясь на такую точку зрѣнія, мы будемъ въ состояніи оцѣнить, въ чемъ заключается историческая заслуга Бокля. Мы видѣли, что Бокль, подобно Лорану, ищетъ силы, идеи, стихіи -- назовите это какъ угодно -- ищетъ чего-то такого, чѣмъ регулируется ходъ всемірно-исторической жизни; но мы видѣли также, что преслѣдуя одну и ту же цѣль, Лоранъ и Бокль во всемъ остальномъ существенно расходятся между собою. Первый называетъ этимъ регулирующимъ началомъ промыслъ божій, и, слѣдовательно, переноситъ его за предѣлы историческаго вѣдѣнія; второй называетъ имъ явленія природы физической и природы человѣческой, и такимъ образомъ помѣщаетъ регулирующее начало исторіи въ самомъ объектѣ исторіи. Въ этомъ заключается главнѣйшая, капитальнѣйшая заслуга Бокля. Какъ-скоро формулирована и доказана научнымъ образомъ плодотворная истина: "исторія сама себя творитъ" (historia se ipse fecit). съ той поры передъ исторической наукой открывается обширное поприще. Сказать, что законы историческаго развитія заключаются въ ложномъ организмѣ человѣческихъ обществъ, поставленномъ въ извѣстныя отношенія къ природѣ физической, значитъ открыть для исторіи возможность возвыситься на степень науки точной, не утрачивая при этомъ свода самостоятельности. Иной вопросъ -- на сколько ново и оригинально направленіе, указанное Боклемъ исторической наукѣ? Рѣшить это довольно трудно, потому-что языкъ исторической систематики до сихъ поръ не выработалъ себѣ научной опредѣленности, и нѣкоторыя употребительныя въ нашей наукѣ выраженія до того общи и эластичны, что читатель можетъ придавать имъ какую угодно степень растяжимости. Такъ, напримѣръ, формула "исторія сама себя творитъ", выведенная нами изъ книги Бокля, въ сущности есть формула очень старая и давно уже встрѣчается въ исторической литературѣ. Но у прежнихъ писателей, она имѣла совершенно иное значеніе: подъ этимъ выраженіемъ они разумѣли только прагматическую преемственность событій, дѣйствіе закона причинности въ исторіи. Противодѣйствуя лѣтописному, анналистическому направленію науки, они возводили въ принципъ преемственность, причинность историческихъ явленій; такимъ образомъ, выраженіе: "historia se ipse fecit" было, собственно говоря, только формулой историческаго прагматизма. Очевидна громадная разница, отдѣляющая эту формулу отъ системы Бокля. Бокль не ищетъ прагматической связи событій, зависимости слѣдствія отъ причины; онъ полагаетъ, что это -- вещи, давно извѣстныя и рѣшеныя; его поиски направлены въ другую сторону. Отправляясь отъ той основной мысли, что исторія можетъ и даже должна сдѣлаться наукою въ томъ смыслѣ, какъ понимаютъ это слово, напримѣръ, математики, онъ старается найти основные законы, управляющіе историческою жизнью; и мы видѣли, что онъ находитъ эти законы въ организмѣ человѣческихъ обществъ, въ условіяхъ природы человѣческой. Здѣсь естественно рождается вопросъ: на сколько ново это стремленіе, на сколько оригинальны выработанные Боклемъ результаты? Должно сознаться, что въ вопросѣ о новизнѣ и оригинальности англійскій историкъ не вполнѣ добросовѣстно поступаетъ съ у читателемъ. Онъ нерѣдко выдаетъ за новость, за свою литературную собственность, такія вещи, которыя давно уже сдѣлались общимъ достояніемъ. Такъ, напримѣръ, ученіе о вліяніи природы физической на бытъ и исторію народа разработано Карломъ Риттеромъ задолго до появленія книги Бокля, между тѣмъ какъ послѣдній вовсе не упоминаетъ о великомъ географѣ и какъ-будто приписываетъ себѣ результаты его плодотворной дѣятельности. Кромѣ того, многія части труда Бокля потеряли бы сгладить тотъ рѣзкій, утрированный колоритъ, какой сообщило имъ перо англійскаго-историка. Но надо отдать справедливость Боклю -- никто такъ смѣло, точно и опредѣленно не высказывалъ до него спорныхъ положеній науки, никто не формулировалъ съ такою живописную ясностью отвлеченныхъ схемъ и королларіевъ. Подъ его перомъ философская теорія, по сущности своей привлекательная для немногихъ, получаетъ какую-то чарующую прелесть; его книга, но содержанію своему предназначенная для спеціалистовъ, можетъ служить, да, кажется, уже и служитъ, легкимъ чтеніемъ для всякаго образованнаго человѣка. Особенно много, какъ намъ кажется, содѣйствовали популярности книги Бокля главы, посвященныя историческому очерку англійской, французской, испанской и шотландской цивилизаціи. По живописности языка, по одушевленному, слегка юмористическому, чисто англійскому изложенію, эти главы навсегда останутся замѣчательнѣйшимъ памятникомъ историческаго разсказа. Мы въ особенности можемъ рекомендовать вниманію русскаго образованнаго общества очеркъ шотландской исторіи, Занимающей у Бокля вторую половину второго тома. Кромѣ своихъ непосредственныхъ достоинствъ, этотъ трудъ имѣетъ для нашихъ читателей еще ту цѣну, что съ исторіей Шотландіи у насъ вообще очень мало знакомы, между тѣмъ какъ эта оригинальная страна со многихъ точекъ зрѣнія заслуживаетъ для насъ преимущественнаго вниманія. Правда, Бокль и въ строго-исторической части своего труда не измѣнилъ привычкѣ къ преувеличенію и полемическому тому изложенія, но этотъ недостатокъ выкупается у него съ избыткомъ многими положительными достоинствами.
Этими немногими замѣчаніями мы заканчиваемъ нашу статью. Въ программу ея не входитъ подробный разборъ трудовъ Лорана и Бокля; задача ея состоитъ единственно въ томъ, чтобъ сопоставить воззрѣнія идеалистовъ и матеріалистовъ въ томъ видѣ, какъ они отражаются въ исторіи, и указать, чего можетъ ожидать наша наука отъ тѣхъ и отъ другихъ. Если намъ удалось это сдѣлать, то мы считаемъ свою задачу выполненною.
Скажемъ еще одно заключительное слово. Мы видѣли, что судьба и нашей науки долгое время колебалась между двумя противоположными воззрѣніями, изъ которыхъ одно упорно отстаивало самостоятельность факта, между тѣмъ какъ другое стремилось изъ массы фактовъ, Какъ изъ массы сыраго матеріала, извлечь философскую идею. Между послѣдователями этихъ противоположныхъ воззрѣній шелъ продолжительный споръ, долгое время задерживавшій успѣхи науки. Но въ наше время, историческая наука силится быть одинаково свободна отъ увлеченій той и другой партіи: ни "высшіе взгляды" безъ фактовъ, ни факты безъ мысли, не подкупятъ современнаго читателя. Историкамъ нашего времени предстоитъ вызвать новые результаты изъ вѣковой дѣятельности человѣческой мысли и освѣтить -- ими богатый матеріалъ, собранный ихъ трудолюбивыми предественниками. Насъ не должны смущать ошибки и промахи, въ которые впадаютъ такіе оригинальные умы, какъ Бокль: ошибки и промахи неразлучны со всякимъ начинаніемъ. Борьба партій, разногласіе воззрѣній не парализируютъ науку; это -- роднило, въ которомъ очищается человѣческая мысль. И матеріалисты, и идеалисты, каковы бы ни были ихъ ошибки и заблужденія, не пройдутъ безслѣдными въ исторіи нашей науки: потомство безпристрастно взвѣситъ ихъ относительныя заслуги, но и то, что оно осудитъ, будетъ помянуто имъ съ признательностью, какъ необходимая дань человѣческой слабости.
В. Авсѣенко.
Кіевъ.
"Отечественныя Записки", No 8, 1863