Пугачевцы,
историческій романъ. Сочиненіе Евг. Саліаса. Въ четырехъ томахъ. Москва 1874.
Въ литературной области у насъ совершаются странныя явленія. Критика и общественное мнѣніе не только разошлись на безконечно далекое разстояніе, но даже помѣнялись ролями. Критика оставляетъ въ невѣдѣніи самыя крупныя и талантливыя литературныя явленія или относится къ нимъ съ тупымъ непониманіемъ или предвзятымъ глумленіемъ; общественное мнѣніе, то-есть публика, отыскиваетъ ихъ, создаетъ имъ успѣхъ, указываетъ имъ мѣсто въ ряду другихъ литературныхъ явленій. Критика раздуваетъ всевозможныя тенденціозныя посредственности, возводя ихъ поочередно на вакантное мѣсто "перваго русскаго беллетриста"; публика хранитъ полнѣйшее равнодушіе, и раздутыя литературныя репутаціи лопаются подобно мыльнымъ пузырямъ. Критика, вмѣсто всякой руководящей идеи, движется по большей части тѣми личными, посторонними соображеніями, которыми всегда бываетъ чревата спертая атмосфера обособившихся литературныхъ кружковъ; публика, напротивъ, при кажущейся несознательности и случайности своихъ приговоровъ, обнаруживаетъ въ нихъ нѣчто такое что указываетъ на присутствіе въ образованной массѣ весьма вѣрныхъ и рѣдко себѣ измѣняющихъ литературныхъ инстинктовъ.
Иногда критика, сознавъ смѣшную сторону своей роли -- роли вопіющаго въ пустынѣ -- начинаетъ такъ-сказать заискивать у публики, прислушиваться и приглядываться къ происходящему среди нея, ловить впечатлѣнія общественнаго мнѣнія, чтобы не упустить его вовсе изъ рукъ. Такъ она отчасти поступила и съ произведеніемъ которому мы предположили посвятить настоящую статью.
Романъ графъ Саліаса: Пугачевцы, чрезвычайно понравился публикѣ. Успѣхъ этого романа, разумѣется, сталъ совершено въ разрѣзъ всему тому что такъ долго и такъ настойчиво проводила петербургская журналистика. Ни одному изъ требованій заявляемыхъ этого журналистикою романъ гр. Саліаса не удовлетворилъ; напротивъ, требованія рѣшительно отвергнутыя критикою шестидесятыхъ годовъ явились въ немъ удовлетворенными въ высокой степени. Журналисты, если она не хотѣла лопасть вновь въ комическое положеніе въ какое однажды поставилъ ее успѣхъ Войны и Міра, оставалось забѣжать впередъ, приписать себѣ честь первой оцѣнки новаго таланта и, какъ ни въ чемъ не бывало, статьи его сторонѣ. Ну, а какъ же понимать все то что толковая журналистика о растлѣвающемъ вліяніи искусства, о безполезности объективнаго, художественнаго изображенія дѣйствительности, тѣмъ болѣе исторической, о ненужности идеаловъ, о необходимости обличенія гражданскихъ язвъ, служенія освободительнымъ идеямъ и такъ далѣе, и такъ далѣе? Вѣдь въ романѣ гр. Саліаса есть искусство, есть художественность, есть идеалы, и нѣтъ именно гражданскихъ мотивовъ въ петербургскомъ смыслѣ?
Увы, на все это нашей критикѣ нечего отвѣчать. Она совершила необходимое ей антрша -- не спрашивайте въ какой связи находится это антрша съ ея предыдущими прыжками.
Какъ бы то ни было, на этотъ разъ критика оказалась въ хвостѣ общественнаго мнѣнія, что и случается съ нею постоянно когда она не расходится съ публикой въ разрѣзъ. Поэтому заниматься отношеніями петербургской печати къ роману гр. Саліаса было бы дѣломъ совершенно празднымъ. Но раскрыть чему этотъ романъ обязанъ своимъ успѣхомъ въ публикѣ, мы считаемъ дѣломъ непосредственно связаннымъ съ нашею задачей, такъ какъ этимъ путемъ мы прямо подойдемъ къ оцѣнкѣ важнѣйшихъ сторонъ новаго литературнаго произведенія.
Нынѣшній упадокъ литературы давно сдѣлался общимъ мѣстомъ, и заводить объ этомъ рѣчь почти въ такой же степени неловко какъ о погодѣ. И печать, и публика давно уже согласились на этотъ счетъ. Еслибы литературы не оживляло еще присутствіе нѣсколькихъ старыхъ талантовъ, интересъ къ ней вѣроятно заглохъ бы окончательно. Есть, правда, и новые таланты, но положеніе ихъ продолжаетъ быть неопредѣленнымъ; ихъ читаютъ, во въ возбуждаемомъ ими интересѣ не достаетъ чего-то очень важнаго, отъ чего зависитъ сила всякой литературы. Въ благосклонности которою награждаетъ ихъ общественное вниманіе постоянно какъ будто слышится невысказанная фраза: faute de mieux. Новыя произведенія старыхъ писателей, хотя и носящія всѣ признаки ослабѣвшаго таланта, возбуждаютъ постоянно гораздо большій интересъ чѣмъ романы и повѣсти новыхъ беллетристовъ. Одни говорятъ что. это дѣло привычки, другіе ссылаются на слабость новыхъ дарованій. То и другое объясненіе конечно невѣрны и происходятъ отъ того что публика не привыкла анализовать своихъ отношеній къ литературѣ и докапываться до источника получаемыхъ впечатлѣній. Предъ произведеніями художественнаго пера она находится большею частью въ такомъ же положеніи какъ предъ произведеніями кисти: она воспринимаетъ впечатлѣніе, но не знаетъ какимъ средствомъ художникъ достигъ его. Оттого успѣхъ какого-нибудь новаго литературнаго явленія часто бываетъ неожиданностію для самой публики, тогда какъ на самомъ дѣлѣ успѣхъ этотъ имѣетъ вполнѣ законныя основанія, и при болѣе сознательномъ пониманіи литературнаго положенія могъ бы быть предсказанъ.
Пугачевцы гр. Саліаса находятся въ ближайшей связи съ лучшими преданіями нашей литературы ^шестидесятыхъ годовъ. Публика, быть-можетъ не сознавая того, продолжала и продолжаетъ любить эти преданія, и вотъ почему она такъ благосклонно отнеслась къ этому произведенію, неожиданно напомнившему ей лучшія времена литературы. Разумѣется, говоря такимъ образомъ, мы оставляемъ въ сторонѣ вопросъ о талантѣ: объ этомъ рѣчь еще впереди.
Подъ преданіями нашей старой литературы мы понимаемъ весьма многое. Это многое однако жъ настолько между собою связано что производитъ довольно цѣльный отпечатокъ, который и лежитъ на созданіяхъ прежнихъ писателей и до такой степени отличаетъ ихъ отъ новѣйшее беллетристики что всякій прочитавшій, напримѣръ, романъ гр. Саліаса, прежде чѣмъ разобрать въ подробности свое впечатлѣніе, непремѣнно почувствовалъ самое главное -- именно полное несходство этого романа съ другими новыми.
Выскажемся яснѣе. Одна ли только относительная слабость молодыхъ дарованій служитъ причиною нашего нынѣшняго литературнаго упадка и притупившагося интереса общества къ литературѣ? Конечно нѣтъ. Избранныя, сильныя дарованія гораздо важнѣе для будущаго чѣмъ для настоящаго; они увѣковѣчиваютъ блескъ своей эпохи для грядущихъ поколѣній, но современники не всегда чувствуютъ этотъ блескъ и часто гораздо болѣе интересуются талантами второстепенными, которые всегда доступнѣе пониманію массы и ближе къ ея умственному и нравственному уровню, къ ея насущныхъ потребностямъ и стремленіямъ. Литература то же что театральная труппа: хорошая школа, хорошія преданія, хорошій ансамбль столько же могутъ удовлетворить публику, какъ и присутствіе въ труппѣ одного-двухъ первокласснымъ дарованій. Настоящій упадокъ является лишь когда нѣтъ ни первоклассныхъ талантовъ, ни школы. Въ такомъ именно положеніи находится наша нынѣшняя молодая литература. Она имѣетъ нѣсколькихъ писателей не безъ таланта, во въ ней нѣтъ школы, нѣтъ преданій, нѣтъ сознанія извѣстнаго уровня, къ которому она могла бы стремиться. Литературная цѣль у насъ считается достигнутою тамъ гдѣ она только-что начинается. Уровень литературы понизился до такой степени что человѣкъ серіозно образованный, со зрѣлымъ и развитымъ умомъ, привыкшій къ общенію съ интересами болѣе высокаго порядка, уже ничего не находитъ для себя въ русскомъ романѣ и долженъ страшно скучать за нимъ. въ этомъ отношеніи нельзя не видѣть огромной разницы между нашею старою литературою и нынѣшнею. Съ двадцатыхъ и до шестидесятыхъ годовъ, беллетристика безспорно была отраженіемъ нашего высшаго просвѣщенія въ каждую данную эпоху. Современники Грибоѣдова и Пушкина, читая Горе отъ ума или Евгенія Он ѣ гина, переживали со своими поэтами самые высокіе изъ доступныхъ имъ интересовъ. Въ тогдашнемъ обществѣ не было людей умнѣе, благороднѣе и изящнѣе, не существовало формъ общежитія болѣе развитыхъ и утонченныхъ, чѣмъ тѣ съ которыми читатель встрѣчался въ литературѣ. Въ сороковыхъ а пятидесятыхъ годахъ беллетристика продолжала держаться за томъ же уровнѣ; вѣрнѣе сказать, уровень ея подымался вмѣстѣ съ тѣмъ какъ возвышалась самая цивилизація общества, какъ становились сложнѣе интересы и стремленія образованныхъ представителей поколѣнія. Нельзя при этомъ не сознаться что самыя нормальныя, ясныя отношенія литературы къ обществу мы находимъ въ то время у г. Тургенева. Этотъ писатель болѣе всѣхъ, кажется, понималъ что литература непремѣнно должна быть на уровнѣ нѣсколько высшемъ господствующаго средняго уровня интеллигентнаго общества. Онъ постоянно искалъ въ этомъ обществѣ лучшихъ представителей его и подступалъ къ нимъ съ тонкимъ анализомъ художника-мыслителя, идущаго всегда за полшага впереди противъ своего вѣка и своего поколѣнія. Легко можно понять какой захватывающій интересъ должны были представлять для мыслящей части общества эти Тургеневскіе романы, въ которыхъ оно находило само себя, свои идеалы и интересы, причемъ послѣднее, самое вѣское слово оставалось все-таки за авторомъ. Какъ все это далеко отъ нынѣшняго г. Тургенева, съ либеральнымъ мѣщанствомъ его Пуниныхъ и Бабуриныхъ!