Мы не безъ цѣли употребили слово: мѣщанство. Въ этомъ словѣ одно изъ объясненій нашего литературнаго паденія. Иначе какъ мѣщанствомъ трудно охарактеризовать происшедшее съ шестидесятыхъ годовъ низведеніе нашей литературы до ея нынѣшняго низменнаго уровня. Мѣщанство это сказалось въ литературѣ двоякимъ образомъ: въ средѣ изъ которой новая беллетристика стала черпать свое содержаніе, и въ кругозорѣ самихъ писателей.
Напрасно думаютъ что для литературы безразлична среда въ ней отражающаяся и ею наблюдаемая. Чѣмъ ниже мы спускаемся сами, тѣмъ ниже встрѣчаемые вами интересы и понятія. Правда, мысль самого автора можетъ носиться гораздо выше наблюдаемаго имъ міра, но такія отношенія возможны только для очень сильнаго таланта и для очень образованнаго ума. Мы находимъ ихъ напримѣръ у графа Льва Толстаго тамъ гдѣ онъ соприкасается съ народомъ. Онъ ищетъ феноменальныхъ явленій народнаго духа, изучаетъ его стихійную жизнь и раскрываетъ въ ней такія проявленія которыя подымаютъ народъ на изумительную высоту. Никто не скажетъ напримѣръ, чтобы внутреннее содержаніе Войны и Міра, высота авторской мысли понизилась въ тѣхъ главахъ гдѣ на мѣста блестящихъ героевъ образованнаго слоя выступаетъ солдать Каратаевъ. Къ сожалѣнію, то что доступно сильному дарованію не можетъ быть достояніемъ цѣлой литературы. Взглядъ на народную жизнь сверху, подымающій стихійныя проявленія этой жизни до уровня на которомъ пребываетъ идея художника, это такая загадка которая далась только графу Л. Н.. Толстому, и г. Тургеневу въ нѣкоторыхъ отрывкахъ Записокъ Охотника (напримѣръ въ разказѣ: Смерть ). Новые беллетристы, заимствовавъ отъ литературы сороковыхъ и пятидесятыхъ годовъ нѣкоторыя демократическія тенденціи, имѣвшія тогда, замѣтимъ кстати, совершенно особый смыслъ въ иду не рѣшеннаго крестьянскаго вопроса -- не овладѣли отношеніями въ какихъ писатели прежняго поколѣнія стояли къ народной жизни. Народъ представился имъ прежде всего какъ матеріалъ юмористическаго и каррикатурнаго свойства. Мужика стали показывать какъ нѣчто смѣшное, говорящее забавныя слова и глупыя мысли. Незамѣтно этотъ самый мужикъ, изъ каррикатурнаго аксессуара, какимъ онъ являлся сначала, попалъ въ герои русской повѣсти. Беллетристы признали возможнымъ разказывать всю жизнь этого героя, разъяснять его міровоззрѣніе, вводить задачу повѣсти въ рамки его не хитраго кругозора. Понятно что это значило уже очень понизить внутреннее содержаніе литературы, потому что повѣсть о такомъ героѣ, разказанная съ его точки зрѣнія и часто его словами, конечно ничѣмъ не можетъ питать мысль образованнаго читателя. Литературное паденіе однако и остановилось на томъ и шло далѣе. Герои изъ собственно народной среды оказались не подъ силу большинству новыхъ писателей. Народъ -- не тотъ который можно наблюдать въ лицѣ трактирныхъ половыхъ и городскихъ фабричныхъ, а настоящій цѣльный народъ, настоящая черноземная сила -- объектъ очень трудный для наблюденія; чтобы быть понятымъ, онъ требуетъ отъ художника той же внутренней чистоты и цѣльности которую хранитъ онъ въ самомъ себѣ, въ своемъ загадочномъ стихійномъ существованіи. Литература скоро бросила настоящаго мужика и отыскала болѣе легкія для наблюденія разновидности въ томъ летучемъ слоѣ который, какъ пѣна носится на поверхности народной жизни, заслоняя ее отъ нашихъ глазъ и представляя самую нездоровую и разлагающуюся среду. Опредѣлить точныя границы этого могучаго слоя чрезвычайно трудно. Въ обширномъ смыслѣ, онъ наполняетъ собою все пространство между образованнымъ, руководящимся извѣстными принципами и преданіями обществомъ, и настоящимъ народомъ. Сюда сошлись люди не примкнувшіе ни къ культурной, ни къ стихійной жизни, не стоящіе ни на какой твердой почвѣ, и чуждые всякихъ преданій. Въ этомъ-то мірѣ умственнаго и гражданскаго мѣщанства наша новая литература нашла свое второе отечество. Среда эта наполняетъ наши романы и комедіи, она же главнымъ образомъ смотритъ ихъ и читаетъ. О томъ каковъ долженъ быть уровень литературы замкнувшейся въ этомъ мірѣ, какіе могутъ быть у нея идеалы, гдѣ она можетъ помѣщать свои симпатіи, догадаться не трудно. Вращаясь въ средѣ которой одинаково чужды преданія и идеалы какъ культурнаго слоя, такъ и настоящаго народа -- народной цѣлины -- беллетристика необходимо должна была усвоить себѣ отпечатокъ нравственнаго мѣщанства, который и легъ на нее до такой степени что читатель привыкшій къ общенію съ интересами и идеями болѣе высокаго порядка задыхается въ ней. Его обступаютъ бѣснующіеся самодуры, ругающіеся и плюющіеся фабричные, озлобленные причетники, пьяные глашатые соціальныхъ идей, всевозможная паразитная тля, соприкосновеніе съ которою можетъ дѣйствовать только въ анти-художественномъ и анти-воспитательномъ смыслѣ. Къ нему пристаютъ съ міровоззрѣніемъ задыхающагося отъ злости Михайла Ивановича (въ повѣсти г. Успенскаго Раззоренье), съ кругозоромъ распьянствовшагося семинариста, съ "идеями" Петьки, торгующаго на Толкучкѣ старыми сапогами (въ повѣсти Рѣшетникова: Между людьми). Почему читателю нужно проникать въ это міровоззрѣніе, въ эти идеи? Что кромѣ непроходимой скуки и отвращенія можетъ онъ испытать насильственно пробывъ вмѣстѣ съ авторомъ нѣсколько часовъ на томъ жалкомъ уровнѣ на которомъ стоятъ герои современной беллетристики?
Не все равно, повторимъ еще разъ, откуда литература заимствуетъ свое содержаніе, въ какой сферѣ идей и интересовъ она вращается. Произведеніе переносящее читателя въ среду низменныхъ понятій и стремленій можетъ обладать большими художественными достоинствами, но оно не даетъ читателю ни умственной, ни нравственной пищи, если мысль и чувство самого автора не носятся поверхъ наблюдаемой имъ жизни. Литературные пріемы все болѣе и болѣе получающіе господство въ нашей беллетристикѣ ведутъ къ тому что взглядъ сверху внизъ становится невозможенъ для автора. Наши авторы считаютъ какъ бы необходимымъ непремѣнно запропаститься въ ту трущобную жизнь, гдѣ она ищутъ матеріала для своихъ произведеній.
Задача повѣсти ставится уже не въ томъ чтобы художественно показать мужика какъ объектъ, а въ томъ чтобы самую повѣсть написать какъ можно болѣе по-мужицки и тѣмъ засвидѣтельствовать свое совершенное отрѣшеніе отъ пріемовъ и преданій прежней дворянской литературы. Этого эпитетъ дворянской и помѣщичьей, какой даютъ беллетристикѣ до-шестидесятыхъ годовъ нынѣшніе критика а новеллисты, даетъ самое разительное свидѣтельство нашего дѣтскаго пониманія литературныхъ вопросовъ. Мы еще не умѣемъ отличить внутренняго содержанія отъ тенденціи, а тенденціи отъ формы. Замѣтивъ что прежняя литература брала свои темы и свой матеріалъ изъ жизни помѣщичьяго круга, мы рѣшили что то была помѣщичья литература а что теперь ея не надо. Мы не дали себѣ труда понять что литература ничѣмъ другимъ не можетъ питаться какъ интересами образованнаго круга, потому что они одни только суть истинные національные интересы въ формѣ сознательной и пріуроченной къ интересамъ цивилизаціи. Сочувствіе къ народнымъ массамъ вышло отъ просвѣщенныхъ круговъ, а ваша дворянская повѣсть сороковыхъ и пятидесятыхъ годовъ конечно гораздо болѣе подготовила страну къ распространенію гражданскихъ правъ на низшіе классы чѣмъ можетъ что-нибудь подобное сдѣлать мужицкая повѣсть послѣдняго времени. Тенденціи мѣняются, но значеніе литературы какъ продукта высшаго просвѣщенія данной эпохи не можетъ быть у нея отнято. Тенденціи Вольтера конечно мало походили на тенденціи Расина или Корнеля, но какъ тотъ, такъ а другой были въ равной степени представителями высшей образованности и утонченнѣйшихъ вкусовъ своего времени. У насъ этого не понимаютъ и думаютъ что если писатель желаетъ проводить демократическія идеи, то долженъ вести читателя въ кабакъ -- какъ будто демократическія идеи родились въ кабакѣ...
Отсюда происходитъ, между прочимъ, то любопытное явленіе что у насъ извѣстная часть общества раздѣляетъ демократическія тенденціи, но вся публика одинаково скучаетъ за демократическими повѣстями и романами, и на каждомъ шагу можно встрѣтить человѣка который въ разговорѣ объ общественныхъ вопросахъ будетъ во всемъ вторить петербургской журналистикѣ, а спросите его какихъ беллетристовъ онъ болѣе всего читаетъ, и онъ назоветъ вамъ имена не имѣющія ничего общаго съ этою журналистикой...
Говоря короче и оставляя въ сторонѣ вопросъ о тенденціяхъ, о духѣ времени и т. п., мы должны придти къ заключенію что нашъ нынѣшній литературный упадокъ имѣетъ ближайшею причиной не столько оскудѣніе авторскихъ дарованій, сколько безмѣрное пониженіе внутренняго содержанія литературы. Многіе, конечно, понизили его потому что имъ нечего сказать; но есть и талантливые писатели, у которыхъ внутреннее содержаніе русскаго романа понизилось отъ того что господствующія понятія изгнали изъ литературной области огромный кругъ явленій составляющихъ во всемъ образованномъ мірѣ главное содержаніе романа. Публика быть-можетъ не сознаетъ почему именно не удовлетворяетъ ее современная русская литература, но интересъ къ ней несомнѣнно и очевидно притупился, и она чувствуетъ что наши беллетристы -- если позволительно выразиться языкомъ поговорки -- мелко плаваютъ. Углубить литературный фарватеръ, поднять внутреннее содержаніе русскаго романа, вотъ въ чемъ наша насущная потребность, и кто пойдетъ навстрѣчу ей, тотъ непремѣнно привлечетъ къ себѣ вниманіе и симпатію читающей массы. Достигнуть же этого повышенія литературнаго уровня, помимо непосредственнаго художественнаго дарованія, можно только однимъ путемъ -- необходимо ввести въ область романа идеи и явленія высшаго порядка, раздвинуть рамы наблюдаемой и воспроизводимой жизни, сдѣлать литературу отраженіемъ интересовъ культурныхъ слоевъ общества.
Успѣхъ и значеніе романа графа Саліаса, какъ мы отчасти уже высказались, основаны именно на томъ что авторъ, независимо отъ своего выходящаго изъ ряда таланта, близко чѣмъ кто-нибудь въ нашей новой беллетристикѣ подошелъ къ задачѣ, которую мы только-что формуловали.
Возвысить внутреннее содержаніе романа не значить разработать въ немъ какую-нибудь философскую или соціальную проблему. Явленія культурной жизни, входя въ романъ подъ тѣми самыми конкретными формами въ какихъ она существуютъ въ дѣйсти ительности, вносятъ въ него многообѣшемостъ интересовъ, отражающуюся на читателѣ болѣе острымъ возбужденіемъ вниманія и сочувствія. Образованному чемгіку естественно относиться съ гораздо большимъ интереса" къ драмѣ возникшей изъ столкновенія сложныхъ и зрѣшхъ характеровъ руководимыхъ страстями и побужденіями цшлизованнаго быта, незкеди къ прозябанію жизни остношшейся на низшей формѣ развитія.
На романѣ гр. Саліаса мы можемъ повѣрить практическую примѣнимость нашихъ выводовъ. Едва только въ фабулу романа вошла жизнь культурныхъ слоевъ общества, рамки его чрезвычайно раздвинулись. Культурная жизнь имѣетъ исторія, владѣетъ идеалами, въ ней вырабатываются сильныя своеобразныя личности, въ ней нараждаются и сталкиваются интересы открывающіе человѣческой мысли далекіе горизонты. Въ романѣ являются характеры, мѣстныя и историческія краску воображенію и мысли автора подсказываются идеалы. Жизнь культурнаго общества, его положеніе въ виду народныхъ песъ находящихся въ состояніи стихійной неподвижности ни стихійныхъ движеній, уже есть идея. Схваченный въ романѣ Пу гачевцы моментъ борьбы культурнаго слоя съ матеріальнымъ возстаніемъ не-культурныхъ элементовъ есть моментъ всякой исторической идеи связывающей наше прошедшее съ настоящимъ и обнимающей совокупность нашихъ національныхъ, духовныхъ и общественныхъ интересовъ.
Остановимся на минуту надъ только-что сказанными словами. Историческое явленіе извѣстное подъ именемъ Пугачевскаго бунта есть явленіе чрезвычайно сложное. Въ общемъ, оно вышло изъ противодѣйствія не-культурныхъ элементовъ русской жизни и русскаго государства громаднымъ и быстрымъ успѣхамъ которыми ознаменовалось наше историческое движеніе съ XVII вѣка. Но само это движеніе росло въ двухъ направленіяхъ: вопервыхъ, путемъ усвоенія европейскаго просвѣщенія выдѣлился изъ общей массы культурный слой, которому Петръ Великій далъ прочную организацію подъ именемъ русскаго дворянства. Извѣстно что это не было старое московское боярство, хотя оно и поглотило его, новое сословіе опиралось не столько на происхожденіи, сколько на личныхъ заслугахъ и образованности, а вовторыхъ, этому новому сословію, представлявшему связный культурный элемента въ преобразованной Россія, волею Петра и всѣмъ ходомъ вашей исторіи указана была главная и неотложная задача -- довершить перерожденіе страны въ европейское государство, закрѣпятъ окончательно государственныя связи, обуздать противообщественные и противогосударственные элементы, склонные къ шатанью и расползанью. Во второй половинѣ XVIII вѣка, оба эти направленія нашего культурнаго роста выяснялась и обозначались съ достаточною полнотой; съ одной стороны, европейское просвѣщеніе впервые, въ лицѣ блестящихъ сподвижниковъ Екатерининскаго царствованія, дало на русской почвѣ свѣжіе и сильные побѣги; съ другой, Русское государство усвоило въ главныхъ чертахъ всѣ европейскія формы, вступило равноправнымъ членомъ въ международную семью и обнаружило внутри связывающую и организующую силу. Въ этого самое время, противокультурные и противогосударственные элементы, неумолимо тѣснимые сверху и съ центра, поднялись на степныхъ окраинахъ Россіи съ неистовствомъ и силою озлобленія и отчаянія. Въ этомъ движеніи отозвались и наслѣдованный отъ московскихъ временъ протестъ закрѣпощеннаго крестьянства, и сопротивленіе инородческихъ элементовъ, повторившее въ послѣдній разъ ослабѣвшій отзвукъ многовѣковой борьбы русскаго племени съ азіатскими кочевниками, и протестъ противъ новыхъ началъ пришедшихъ въ русскую жизнь съ реформой Петра. Что новое значеніе дворянства, не только какъ владѣльческаго сословія, соединеннаго узами крови, но какъ культурнаго слоя объединеннаго усвоеніемъ европейскаго просвѣщенія -- вошло уже въ то время въ народное сознаніе, видно изъ того что въ глазахъ самой возмутившейся бродячей вольницы дворяниномъ считался не тотъ только кто владѣлъ крестьянами или могъ гордиться благороднымъ происхожденіемъ, но всякій ходившій въ нѣмецкомъ платьѣ, являвшій внѣшнее обличіе образованности или состоявшій такъ или иначе на службѣ государственному дѣду. Народъ уже тогда понималъ что новое высшее сословіе въ Россіи, созданное Петромъ Великимъ, органически связало себя съ дѣломъ просвѣщенія, въ которомъ ему предназначено было черпать главную свою силу и съ помощью котораго оно образовало изъ себя выдѣлившійся культурный слой. У графа Саліаса это новое теченіе русскаго дворянства превосходно понято въ лицѣ двухъ самыхъ крупныхъ представителей этого сословія выведенныхъ имъ въ романѣ, князя Данила Хвалынскаго и генерала Бибикова. Князь Давало постоянно носатъ въ себѣ сознаніе культурной миссіи дворянства, необходимости тѣсной свая его съ новымъ просвѣщеніемъ, съ европейскими идеями. Отсюда его какъ будто высокомѣрное презрѣніе къ полудикой грубости нравовъ въ какой застаетъ онъ полу-татарское дворянство въ Казани: его возмущаетъ что представители культурнаго слоя ведутъ полу-животную жизнь, отдачамъ отъ своихъ холопей не служеніемъ государству, а лишь положеніемъ созданнымъ владѣльческими правами. Бибиковъ идетъ далѣе: онъ думаетъ что въ отмѣнѣ этихъ владѣльческихъ правъ заключается спасеніе Россіи. Въ предсмертномъ бреду эта мысль неотвязчиво раздражаетъ и томитъ его. Ему хочется еще разъ попасть въ Петербургъ, увидѣть ту кто олицетворяетъ для него нравственную силу Россіи, и передать ей свою завѣтную, созрѣвшую идею, шепнуть таинственное слово освобожденія, но поздно; злой недугъ приковалъ Бибикова къ постели, на далекой окраинѣ Русскаго царства.-- "Я умру здѣсь! Одинъ!-- восклицаетъ онъ въ смертномъ ужасѣ.-- Я не увижу ея! Не скажу ей въ чемъ спасеніе родины...." На другой день все та же неотвязная забота осаждаетъ умирающаго.-- "Я скажу ей: скорѣе! Не Пугачевъ, то другой -- а вольнымъ не зачѣмъ..."