Вспомнимъ кстати, какъ любопытное сопоставленіе, слова сказанныя Пугачеву умнымъ Чумаковымъ наканунѣ развязки народнаго движенія, когда самозванецъ тщетно пытался еще разъ поджечь бунтъ: "Вотъ черезъ годовъ пятьдесятъ, а то и болѣ -- ино дѣло! Холопье подневольное опять понатерпится отъ господъ; ну полоши ихъ. Опять они въ охотѣ будутъ..."
Исторія не оправдала предсказаній Бибикова и Чумакова Пугачевскій бунтъ былъ послѣднимъ противо-культурнымъ и противо-законнымъ движеніемъ Русскаго народа. Двѣнадцатый годъ отвлекъ народныя силы на другое дѣло и наша собою сближеніе культурнаго слоя съ народными массами,-- сближеніе счастливо завершившееся великими реформами вашего времени. Тѣмъ не менѣе, сопоставленіе новаго русскаго дворянства съ бродячими элементами, въ эпоху Путачевскаго бунта, какъ его объясняетъ исторія и какъ оно отразилось въ романѣ гр. Саліаса, сообщаетъ этому произведенію глубину содержанія, на которую мы хотѣли указать прежде чѣмъ перейти къ частностямъ.
Стихійный характеръ народнаго движенія, причины котораго лежали не въ могуществѣ личной води руководителя, но въ историческомъ ходѣ всей нашей жизни отъ временъ Грознаго и Годунова -- отразился въ Пугачевцахъ какъ результатъ обширнаго изученія эпохи и удивительнаго художественнаго пониманія. Лучшимъ свидѣтельствомъ того и другаго является въ романѣ личность самого Пугачева. При той свободѣ какая допускается въ художественномъ произведеніи, авторъ могъ бы создать въ этомъ лицѣ героя въ рутинномъ смыслѣ, то-есть активный центръ всей драмы, личное воплощеніе идеи, сильную и ярко-выступающую натуру. Въ рутинномъ, внѣшнемъ смыслѣ романъ отъ этого выигралъ бы: онъ былъ бы болѣе сбитъ, болѣе концентрированъ, болѣе удовлетворялъ бы формальнымъ требованіямъ единства. Авторъ однако не увлекся въ эту сторону и рѣшился пожертвовать нѣкоторыми внѣшними требованіями чтобы тѣмъ полнѣе удовлетворить внутреннія. Его Пугачевъ вышелъ тѣмъ чѣмъ онъ является и у Пушкина -- личностью слабою въ смыслѣ индивидуальнаго развитія, пассивнымъ и случайнымъ орудіемъ въ рукахъ Промысла и исторіи. Онъ обнаруживаетъ личную отвагу и удаль, онъ смѣтливъ и чутокъ даже къ такимъ явленіямъ въ которыхъ не можетъ дать себѣ сознательнаго отчета; но онъ не зачинатель, въ немъ нѣтъ иниціативы, онъ ничего не можетъ создать безъ помощи обстоятельствъ и благопріятныхъ условій. Положеніе дѣлъ вывело его изъ рядовъ, сила и ходъ вещей толкали его далѣе и далѣе; но личная несостоятельность его сказалась еще раньше чѣмъ миновала въ немъ историческая надобность. Его кругозоръ не обхватывалъ всего открывшагося предъ нимъ горизонта; изъ своего широкаго Жребія онъ взялъ только то что было ему по плечу, и до такой степени оказался несвободенъ отъ ограниченныхъ личныхъ вкусовъ и вожделѣній что сознавая, напримѣръ, безтактность брака съ Устиньей, все-таки вѣнчался съ нею. Какъ личность стоявшая безмѣрно ниже своей роли, онъ очень скоро сталъ смотрѣть на свою чудную судьбу какъ на способъ удовлетворить личнымъ низменнымъ вкусамъ. Умный Чумаковъ очень скоро разочаровался въ немъ и понялъ что самозванный царь нуждается въ дѣятельномъ надзорѣ и подталкиваньяхъ. Послѣ фальшивой тревоги сдѣланной имъ однажды для "испытанія" самозванца, онъ безъ обиняковъ объяснилъ ему: "Не серчай, Емельянъ Иванычъ! Это не ради утѣхи". А вотъ что, дорогой ты мой, напиваться ты сталъ шибко, такъ намъ треба знать годенъ ли ты еще для Петровъ-то Ѳедорычей."
И Пугачевъ самъ знаетъ что не годится ни для какого прочнаго дѣла, и въ покорномъ молчаніи слушаетъ Чумакова когда тотъ читаетъ ему свою отповѣдь:
"Я, Емельянъ, тебя тоже почиталъ. Полагалъ я изъ насъ первымъ тебя же, по многоумію и отвагѣ, потому тебя и допустилъ въ Петры; а, не будь тебя, я бы самъ назвался". Но то времячко, казакъ, быльемъ нонѣ затянуло. Уходился ты что ль? Аль набаловался? Не вѣдаю, но токмо сказываю тебѣ, и вѣрно оказываю: не тотъ ты нынѣ Емельянъ и не тѣ ужь тебѣ сани подавай. Не подѣлать тебѣ болѣ никакихъ дѣловъ нигдѣ... Да что и дѣлать-то? Ты гульнуть хотѣлъ и мы тожь; и народъ православный тожь -- кто гульнуть, а кто обиду очистить. Ну вотъ мы въ полъ-Россіи сполохъ и учинили... А ты -- все про себя взялъ. Знаешь ты, сказывается сказка вотъ: тащили казаки изъ Яика корягу въ сто пудъ и гадали съ чего она легко идетъ изъ воды въ руки, а лягуха большущая, сидѣмши на корягѣ, то прослышала, и потомъ своимъ товаркамъ и репортуетъ какъ она молодцамъ корягу изъ воды подавала... Такъ-то и ты, Иванычъ, все про себя взялъ..."
Таковъ именно былъ Пугачевъ, такимъ его знаетъ исторія, романистъ не прибавилъ ни одной произвольной черты къ его дюжинной личности, да въ этомъ и не было никакой необходимости. Поставленный въ условія своей исторической обстановки, Пугачевъ пассивными качествами своей личности приводитъ къ болѣе зрѣлому и глубокому пониманію народнаго движенія, которому онъ служилъ болѣе игрушкою чѣмъ представителемъ. Чѣмъ блѣднѣе выступаетъ въ этой широкой картинѣ индивидуальность самого названца, тѣмъ гуще ложатся краски на стихійное движеніе всколебавшихся народныхъ массъ. Народная волна, подхватившія Пугачева, уже не повинуется ему. Ее устремляетъ невидимая вида отпора, который скопившіеся на окраинѣ Россіи противо-культурные элементы противопоставляютъ цивилизующему государственному началу. Въ неудержимомъ потокѣ соединились самыя разнородныя единицы: русскіе бѣгуны, извергнутые процессомъ организующагося государства, финскіе и монгольскіе инородцы, движимые исконнымъ недовѣріемъ "степныхъ кочевниковъ къ осѣдлому населенію, польскіе конфедераты, не умѣющіе примириться съ историческимъ Жребіемъ своей страны, разбойничьи натуры въ родѣ Андрея Уздальскаго, мечтавшіе среди новой гражданственности водворить привычки средневѣковаго хищничества, всѣ эти разнородные элементы, соединенные общимъ чувствомъ протеста противъ новыхъ формъ преобразованной Имперіи, неудержимо стремятся за Волгу, на Москву, гдѣ они чувствуютъ центръ новой жизни. Это послѣдній эпизодъ многовѣковой борьбы Азіи съ Европой, съ тою разницей что движеніемъ руководитъ теперь не воля завоевателя, не племенные или религіозные инстинкты, а противоположность двухъ различныхъ формъ быта, сопротивленіе стихійныхъ началъ жизни -- европейской цивилизаціи и гражданственности. Пугачевъ тутъ только случайное орудіе, необходимое для того чтобы связать отдѣльные центры движенія, указать ему главное русло. Съ устраненіемъ его со сцены, движеніе не прекращается тотчасъ, но оставаясь вѣрнымъ своему стихійному характеру, разсыпается. Являются пугачи -- предводители отдѣльныхъ разбойничьихъ шаекъ, для которыхъ Самозванство вовсе не составляетъ главной цѣли, и которые даютъ всему движенію характеръ простаго хищничества. Разнуздываются личныя страсти, общая политическая задача забывается, борьба бѣглой голутьбы съ государственнымъ началомъ входитъ въ предѣлы мелкаго насильничества и грабежа. Тутъ-то съ особенною ясностью сказывается стихійный характеръ всего движенія, поднятаго не единичною волею честолюбца, но естественными историческими условіями лежавшими во глубинѣ вещей.
Въ лицѣ автора Войны и Мира русская литература, какъ извѣстно, имѣетъ опытнаго мастера въ изображеніи темныхъ, полусознательныхъ движеній народныхъ массъ. Близко подходитъ къ нему авторъ Пугачевцевъ въ олицетвореніи инстинктовъ незримо дѣйствующихъ въ глубинахъ народнаго духа. Какъ и гр. Толстой, онъ предпочитаетъ въ великихъ историческихъ движеніяхъ видѣть не столько произволъ сильныхъ индивидуальностей, сколько дѣйствіе скрытыхъ, внутреннихъ двигателей.
Отдавая гр. Саліасу справедливость въ обдуманной постановкѣ Пугачева и въ вѣрномъ, истинно художественномъ пониманіи стихійныхъ началъ въ нашей исторической и народной жизни, мы должны однакоже сказать что наиболѣе содой сторона его романа обнаружилась на другой половинѣ задумало! имъ широкой картины. Его по преимуществу слѣдуетъ правдъ живописцемъ культурныхъ явленій нашей жизни, культурны общественнаго слоя. Впрочемъ, самый матеріалъ представляетъ здѣсь для художника болѣе возможности выказать стороны дарованія, все обиліе красокъ и тоновъ которыми онъ располагаетъ. Культурная жизнь сложнѣе, разнохарактернѣе, захватываетъ болѣе широкій кругъ интересомъ здѣсь болѣе простора индивидуальному развитію, законченности типовъ и видовъ. Самая дѣйствительность въ ея ежедневныхъ компликаціяхъ здѣсь гораздо сложнѣе и гуще окрашена. Культура вырабатываетъ, напримѣръ, историческій языкъ, отвѣчающій эпохѣ, съ ея уровнемъ просвѣщенія, степени самобытности, нравами и идеями. Въ то время какъ языкъ народныхъ массъ пребываетъ цѣлые вѣка почти въ томъ же состояніи неподвижности, какъ и ихъ бытъ, языкъ культурнаго общества непрерывно вырабатываетъ новыя форы, организмъ его непрерывно развивается. Народные герои пугачевщины говорили языкомъ почти не отличающихся отъ современной простонародной рѣчи; но языкъ князя Данилы, Милуши, Бибикова, Суворова -- это цѣлая исторія, по крайней мѣрѣ цѣлая сторона исторической жизни, въ высшей степени любопытная и заслуживающая изученія. Въ этомъ отношеніи заслуга гр. Саліаса не имѣетъ себѣ равной; и въ одномъ историческомъ романѣ, и не только между русская, мы не встрѣчали такого полнаго и цѣльнаго воспроизведенія разговорнаго и эпистолярнаго языка извѣстной мои. Читая Пугачевцевъ, въ особенности переписку дѣйствующихъ лицъ, часто приходишь въ недоумѣніе какимъ средствомъ удалось автору до такой степени овладѣть живымъ языкомъ Екатерининскаго вѣка, по какимъ источникамъ онъ изучалъ его? Извѣстные документы той эпохи отражаютъ въ себѣ только одну сторону языка -- дѣлового или, въ болѣе широкомъ смыслѣ, языка мужскаго. Женщины не говорятъ въ нашихъ актахъ XVIII вѣка, или говорятъ мужскою рѣчью; только въ весьма немногихъ случаяхъ, въ летучихъ письмахъ Екатерины II, можно иногда уловить рѣчь женщины какъ частнаго лица. Въ романѣ гр. Саліаса есть превосходно задуманный, совершенно самобытный, свѣжій и законченный типъ русской женщины прошлаго столѣтія -- Милуши. Рѣчь этой Милуша, а въ особенности ея письма, представляютъ удивительное произведеніе литературнаго искусства или, если можно такъ выразиться, творческой археологіи. Эта рѣчь не только воспроизводитъ въ совершенствѣ исчезнувшіе при знаки языка, но она замѣчательнымъ образомъ отвѣчаетъ вмѣстѣ съ тѣмъ индивидуальности говорящаго. Такъ можетъ выражаться только женщина Екатерининской эпохи, и при томъ только такая женщина какъ Милуша. Письмо ея къ мужу, въ третьемъ томѣ романа (стр. 58--61), въ полномъ смыслѣ chef-d'œuvre; въ немъ архаическій складъ рѣчи отразился въ той же степени какъ и неподражаемая женственность и наивность составляющіе индивидуальные признаки Милуши какъ характера. Вообще языкъ XVIII вѣка у графа Саліаса чрезвычайно богатъ оттѣнками: сохраняя общій отпечатокъ эпохи, онъ съ удивительною гибкостью измѣняется въ устахъ каждой индивидуальности, такъ что дѣлая пропасть лежитъ, напримѣръ, между языкомъ князя Данилы или его брата Иванушки, между языкомъ Милуши или Парани. Достигнуть этого можно было только овладѣвъ языкомъ эпохи какъ живымъ организмомъ, и дѣйствительно, языкъ этотъ у графа Саліаса -- не мозаика архаическихъ реченій надерганныхъ изъ историческихъ актовъ и документовъ, а какъ бы живой, природный языкъ самого автора, тщательно скрывшаго отъ читателя весь подготовительный процессъ творчества, всю черновую работу эрудиціи.
Милуша, князь Данило Хвалынскій и братъ его Иванушка -- три самые цѣльные, самые законченные типа культурнаго слоя Екатерининскаго вѣка, въ романѣ графа Саліаса. Мы рѣшились безхарактернаго и слегка придурковатаго князя Иванушку поставить рядомъ съ его богато-одареннымъ братомъ, потому что хотя ему и не выпало въ романѣ широкой роли, но по мастерскому и цѣльному изображенію онъ принадлежитъ къ самымъ удачнымъ характеристикамъ гр. Саліаса и представляетъ собою своеобразный, исторически-вѣрный типъ, значительно распространенный въ нашей жизни стараго вѣка. Онъ въ той же мѣрѣ какъ и князь Данило есть созданіе барства, только въ немъ историческія условія старо-дворянской жизни отразились другою стороной своею. Свободное приволье этой жизни развивало въ однихъ необузданность страстей и грубый закалъ душа, на другихъ дѣйствовало разслабляющимъ образомъ. Если въ характерѣ князя Данилы можно подмѣтить черты отражающія впечатлѣнія какія мальчикъ могъ получить на псарнѣ, то въ характерѣ его брата отразилось воспитаніе полученное въ дѣвичьей; ни въ чемъ несходные между собою, они оба были дѣтьми своего вѣка, въ жилахъ обоихъ текла кровь князей Хвалынскихъ, только старшій братъ воплощалъ мужское начало своего рода, а младшій -- женское.
Азгаръ, гнѣздо князей Хвалынскихъ, имѣлъ свою исторію. Здѣсь, два поколѣнія раньше, грозно царствовавъ князь Зосима. Въ саду стоитъ мраморное изваянье его первой жены, княгини Мавры Васильевны, поставленное имъ на томъ самомъ мѣстѣ гдѣ она погибла насильственною смертью. "Здѣсь, вернувшись невзначай съ гостями съ осенняго поля, застигъ молодой князь жену свою съ молодцомъ-стремяннымъ... Здѣсь же упала княгиня на песокъ и билась подъ княжимъ ножомъ охотничьимъ, а самъ князь кричалъ въ безуміи гостямъ: "Краснаго настигъ! Ай да лисичка!" Съ тѣхъ поръ, въ ночь своей кровавой кончины, каменная княгиня сходитъ съ своего мѣста, бродитъ по саду, скользитъ, не растворяя дверей, невидимкой по комнатамъ княжескаго дома, только слышно, какъ каменныя ноги стучатъ по полу. Овдовѣвъ второй разъ, князь Зосима привязался къ дворовой дѣвушкѣ и задумалъ на ней жениться. Но нареченная княгиня умерла до свадьбы, давъ жизнь ребенку. Къ нему князь Зосима отнесся какъ могъ только отнестись одинъ князь Зосима: