"-- Проклятое чадо! Распроклятое! кричалъ онъ, обезумѣвъ при видѣ покойницы.-- Ты убилъ, отнялъ ее у меня! задавить его! тащи! вѣшай!
"И ударомъ ноги князь повалилъ богатую люльку. Ребенка унесли съ окровавленнымъ личикомъ; крохотная губка была разсѣчена при паденіи.
"-- Задавили?! сто разъ въ день спрашивалъ князь, не находя себѣ мѣста въ Азгарѣ.-- Задавили?!
"-- Задавали-съ, робко отвѣчалъ всякій; но такъ какъ не нашлось на такое дѣло смѣльчака, то на селѣ уговорили одну солдатку подмѣнить умершаго ея младенца княжескимъ и тихонько окрестить его."
Данило съ дѣтства былъ вылитый дѣдъ Зосима, и лицомъ и характеромъ: гордый, бѣшеный, своенравный, смѣлый и умный. Петербургъ, компаніи, походы и служба, пріятели и сослуживцы видоизмѣнили втораго князя Зосиму и сдѣлали князя Данилу... Но ему еще осталась возможность -- замѣчаетъ авторъ -- вернуться назадъ, и въ старости быть вторыхъ Зосимой.
Восемнадцати лѣтъ князь Данадо былъ отвезенъ отцомъ въ Петербургъ и порученъ покровительству графа Румянцева. Съ такою протекціей, замѣчаетъ авторъ, онъ могъ бы легко а скоро пойти въ гору, но гордсоть его и даже высокомѣріе мѣшали ему: князь Данило слишкомъ часто вспоминалъ что онъ потомокъ владѣтельныхъ князей Золотой Орды. Турецкая кампанія однакожь помогла его карьерѣ; онъ былъ раненъ, представленъ императрицѣ, и вскорѣ удостоенъ секретнаго порученія въ Польшу, для наблюденія за конфедератами. Порученіе это отличило его въ глазахъ государыни. Затѣмъ онъ снова отправился въ Польшу, къ арміи Суворова, опять былъ рагенъ, и оправившись вернулся въ Петербургъ. Пріемъ сдѣланный ему при дворѣ смутилъ многихъ. Далече пойдетъ! говорили о немъ. Неожиданный случай повернулъ однако судьбу князя иначе. Послѣ одного изъ баловъ, на которомъ императрица была особенно милостива къ нему, его вдругъ, на гуляньѣ въ Петергофѣ, грубо и безъ всякаго повода оскорбилъ одинъ офицеръ изъ небогатыхъ дворянъ, славившійся искусствомъ владѣть шпагой. Обнаружилось что этого офицера подкупилъ за тысячу червонцевъ одинъ изъ столичныхъ вельможъ чтобъ оскорбить и убить князя. Князь, отправившись на квартиру къ офицеру и заставъ его за обѣдомъ, тутъ же на мѣстѣ застрѣлилъ его, а къ вельможѣ послалъ простую плеть, обѣщая на словахъ въ другой разъ пріѣхать самъ съ таковою же. Князя арестовали, выдержали мѣсяцъ въ крѣпости и отослали въ ссылку къ отцу, съ приказаніемъ однако къ тезоименитству государыни быть безотложно въ Петербургѣ. Когда князь выѣзжалъ изъ столицы, до полсотни новыхъ друзей изъ знатнѣйшихъ фамилій провожали его въ путь.
Съ такими чертами появляется князь Данило Хвалынскій въ началѣ романа. Характеръ его уже вполнѣ сложился: это, дѣйствительно, суровый князь Зосима въ третьемъ поколѣніи, видоизмѣненный дѣятельною служебною карьерой и столичною цивилизаціей, но сохранившій родовые нравственные признаки, по которымъ не трудно распознать татарскую кровь азгарскихъ владѣтелей, текущую въ его жилахъ. Умный, непреклонный и отважный, онъ самоувѣренно глядитъ въ даль, въ которой рисуются ему всѣ соблазны доступные предпріимчивому баловню судьбы. Стоитъ только протянуть руку, и судьба завоевана...
Нити его жизни сплетаются однако иначе. Сославшій короткое время въ провинцію, онъ попадаетъ туда наканунѣ мятежа, вспоминаетъ свое призваніе русскаго дворянина, и обнажаетъ мечъ противъ слѣпо бунтующихъ стихійныхъ сія, грозящихъ въ своемъ стремительномъ натискѣ опрокинуть и государство, и культуру, и дворянство. Соблазны петербургской карьеры на время отодвигаются на второй планъ.
Тутъ же, въ далекомъ отъ петербургскаго міра, полуазіатскомъ захолустьѣ судьба сводитъ его съ дѣвушкой съ которою онъ соединяетъ свою участь.
Эпизодъ любви князя Данилы принадлежитъ къ самымъ художественнымъ страницамъ не только въ романѣ гр. Саліаса, но и во всей русской литературѣ. Автору пришлось преодолѣть чрезвычайныя трудности чтобы создать въ обстановкѣ русской жизни XVIII вѣка такой поэтическій идеалъ женщины какимъ у него является Милуша. Онъ остался ядренъ исторической дѣйствительности, ни одною чертой не насилуя естественныхъ законовъ по которымъ каждая человѣческая личность неизбѣжно отражаетъ въ себѣ обстановку, нравы, понятія своего времени -- всѣ тѣ элементы изъ которыхъ слагается каждая индивидуальность. Милуша вся, подробностями своей натуры, размѣрами своего умственнаго и нравственнаго развитія, своими идеалами, принадлежитъ исторической дѣйствительности; чувство правды ни разу не оскорбляется въ читателѣ, ни разу авторъ, заставляя любоваться его героиней, не позволилъ придать ей черты занятыя изъ позднѣйшаго склада русской жизни, болѣе благопріятнаго для выработки идеальныхъ женскихъ типовъ. Оставаясь условіяхъ эпохи, гр. Саліасъ умѣлъ облечь свою героиню такою поэтическою красотой что ее безспорно слѣдуетъ причислить къ самымъ яркимъ и симпатичнымъ женскомъ образамъ созданнымъ русскою литературой. Эта красота, ковано, не то интеллектуальное изящество которое отличаетъ современную европейскую женщину. Милуша -- дичокъ, выросшій на почвѣ полуазіятскаго быта, на которую еще скупо пали лучи цивилизаціи; но дичокъ воспринялъ въ себя свѣжіе, дѣвственные соки этой почвы, вмѣстѣ съ очарованіемъ женственности, наивности, теплоты и беззавѣтности чувства. Ея кругозоръ еще не разорванъ съ первоначальными представленіями воспитывающими человѣческое дѣтство; ея мысли только бродятъ и скользятъ, не волнуя ея глубоко; но за то чувство, разъ втѣснившееся въ ея душу, овладѣваетъ ею на вѣки, а ей не изжить его никакими страданіями, никакими разочарованіями. Кромѣ этого чувства, да наивной обольстительности молодого красиваго тѣла, у нея ничего нѣтъ, она и сама про то знаетъ. Въ разлукѣ съ нуженъ, кончая длинное, дѣтски и женски-любовное письмо, "прости меня", добавляетъ она. "Я и рада бы разное умное для писанія надумать, да что ни вымыслю, все ни складу, ни ладу нѣтъ. Мучительно мнѣ таковое помышленье что ты умница рѣдкая, а что мнѣ до тебя что травкѣ до звѣздочки. Родимый голубчикъ, не бери ты меня по разуму моему, а возьми за любовь мою многую. А ужь люблю я моего друга какъ даръ Господень, коего я еще и не замолила. Жизнь ты моя, сердце мое, сыночекъ мой, голубчикъ. Не знаю и какъ мнѣ еще милаго друга назвать. Почто я, глупая, не могу такъ все описать какъ оно во мнѣ есть. Стану выводить слова, и не то выведу. А словъ кои бы истинныя были и всѣ чувствованія мои тебѣ описали -- не могу выискать. Умница ты моя, научи ты меня словамъ такимъ. Чую я что могу быть не вовсе глупою."