Княжна подняла немножко наклоненную надъ чашкой голову и проговорила совершенно спокойно:
-- Да, maman, пусть у насъ будетъ балъ.
-- Да, ужь пусть будетъ, подтвердила княгиня какъ-то печально, хотя на самомъ дѣлѣ безъ этого бала рѣшительно не знала бы какъ начать сезонъ, и даже самые хлопоты предстоявшія ей по этому случаю обѣщали ей положительное удовольствіе.
Слѣдующіе затѣмъ дни ея карета безпрерывно мелькала по городскимъ улицамъ: княгиня съ дочерью дѣлали пригласительные визиты. Суетился еще больше и Степанъ Андреевичъ: онъ взялся вербовать молодежь, да кромѣ того на немъ по обыкновенію лежала вся распорядительная часть бала. Даже къ Шелопатовой онъ заѣзжалъ въ эти дни только урывками, за что Катерина Петровна сначала сдѣлала ему сценку, а затѣмъ приготовила довольно искусно нѣкоторый несовсѣмъ маловажный сюрпризецъ.
II. Легкомысліе Степана Андреевича.
Въ самый день пріѣзда княжескаго семейства, Шелопатова получила изъ Петербурга письмо, которое давно уже тревожно ждала. Распечатавъ его нѣсколько дрожащею рукой, она прочла слѣдующее:
"Я думалъ совсѣмъ не отвѣчать на твое дрянное и жалкое письмо, потому что какого же отвѣта оно заслуживало? Но подлая безхарактерность натуры, составляющая мученіе всей моей жизни и истинную причину всѣхъ преслѣдующимъ меня золъ, заставляетъ меня и на этотъ разъ, какъ заставляла тысячекратно прежде, плакать надъ твоими лживыми словами, позорно волноваться и просить.... ну, да, просить опять этихъ лживыхъ словъ, которымъ я не буду вѣрить и за которыя перенесу еще тысячи страданій и униженій, потому что безъ нихъ я ни жить, ни дышать, ни думать не въ состояніи! Ты такъ постыдно овладѣла мною и такъ постыдно я уничтожился что уже не чувствую своего позора и.... да что, ты сама все это знаешь!
"Я понялъ и умомъ, и сердцемъ, и всѣмъ существомъ своимъ ложь твоего письма; о, какъ я все хорошо понялъ! Какъ ты ясно и окончательно высказалась сквозь всѣ твои извороты! Ты великодушно вспоминаешь что беря тебя замужъ, я ничего не обѣщалъ тебѣ и поэтому ты ничего отъ меня не требовала. Да, я не могъ обѣщать тебѣ того безъ чего твоя дрянная природа не способна ужиться и за чѣмъ ты погналась теперь, бросивъ меня такъ мерзко; я не сулилъ тебѣ золота, тряпокъ, тунеяднаго блистанья подозрительною роскошью въ дрянной и подлой толпѣ. Ты отъ меня не требовала этого, ха, ха, ха! Да какъ же бы ты требовала? Развѣ у меня золото зарыто подъ половицей? Развѣ каждая моя копѣйка не проходила чрезъ твои руки? О, какъ я понимаю теперь все наше прошлое, какимъ яркимъ свѣтомъ озарилъ его твой поступокъ! Какъ ясна для меня теперь великодушная твердость, съ какою ты переносила лишенія нашей проклятой жизни! И зачѣмъ, зачѣмъ ты упомянула о нихъ въ твоемъ письмѣ? Какъ ты не догадалась что я не могу повѣрить ни одному твоему слову, ни одной буквѣ!
"Ты говоришь что я ничего не обѣщалъ тебѣ. И однакожь я принесъ тебѣ всего себя, мою душу, мой мозгъ, мою кровь; я уничтожился въ твоемъ приближеніи. Такой страсти, какъ моя страсть, никогда не было, потому что она граничитъ съ подлостью, съ низостью, съ неизмѣримостью уничиженія и позора! Я малодушный, я распутникъ, я пьяница, но я не ничтожество! Ты сама чувствовала это, у тебя у самой волосы подымались дыбомъ, когда на жалкихъ подмосткахъ провинціальной сцены, среди плоской игры бродячихъ трагиковъ, я внезапно высѣкалъ искру того огня за который боги приковали Прометея.... А, ты помнишь это? Ты помнишь трепетъ толпы, внезапно подъятой изъ ямы на озаренную блескомъ высоту? И ничего нѣтъ! Ты прошла по мнѣ какъ смерть, и подъ слѣдами твоими осталась только мерзость запустѣнія. О, какое горькое и оскорбленное чувство накипаетъ во мнѣ въ этитяжкія минуты отрезвленія, и какая мстительная ненависть наполняетъ мою душу!
"А между тѣмъ у меня нѣтъ силы ненавидѣть.... Даже теперь, когда злоба напрягаетъ все существо мое, я чувствую какъ безвозвратно ты владѣешь мною. Милая моя, прости мнѣ мои упреки, я униженно ползаю у ногъ твоихъ и простираюкъ тебѣ руки. Милая, не брось меня такъ безжалостно, дай мнѣ пожить хотя тою презрѣнною страстью, которую я не въ силахъ вырвать изъ себя. Я не говорю: вернись камнѣ; но не отнимай у меня надежды, не разрывай со мной окончательно и безвозвратно. Я все прощу тебѣ, все, только не бросай меня! О, какъ я малодушенъ и гадокъ!"