Въ головѣ его начали толпиться другія, болѣе житейскія мысли. Онъ соображалъ что отецъ до самой смерти вѣроятно не придетъ въ память, и что ему, сыну и главному наслѣднику, до сихъ поръ неизвѣстно есть ли у старика завѣщаніе. Это обстоятельство нѣсколько смущало его; ему представилось что тотчасъ послѣ того какъ все кончится, надо будетъ произвесть поиски во всемъ домѣ, и что все-таки можетъ случиться что завѣщаніе хранится не на дому, а у какого-нибудь довѣреннаго лица, у душеприкащика, или въ судебномъ мѣстѣ. Ему представлялось обиднымъ изъ чужихъ рукъ получить свою судьбу. Но нѣтъ, успокоивалъ онъ себя мысленно,-- отецъ недовѣрчивъ, и никому не поручилъ бы такого документа. Легкая лихорадочная зыбь пробѣжала по его тѣлу. Онъ вѣдь ничего не зналъ; даже приблизительной цифры состоянія которымъ будетъ обладать черезъ нѣсколько часовъ! Менчицкій говорилъ что тысячъ тридцать билетами у старика было; но эти тридцать тысячъ могли составлять все, или только малую часть всего. Ильяшевъ чувствовалъ въ глазахъ и на лицѣ непріятный сухой жаръ; положеніе его опять представилось ему обиднымъ и глупымъ. Больной все продолжалъ лежать въ томъ же положеніи; только ротъ его раскрылся, и онъ дышалъ свободнѣе. Въ спальной было жутко-тихо; слышалось только запирательное чиканье часовъ въ сосѣдней комнатѣ, да что-то чуть-чуть бульбулькадо въ груди умирающаго, какъ будто вливалась вода въ узкое горлышко бутылки. Ильяшевъ посмотрѣлъ на Вретищева -- тотъ спалъ, заложивъ обѣ руки подъ голову.
На письменномъ столѣ, приткнутомъ одною стороной къ широкому простѣнку, лежали разныя записныя и хозяйственныя книги, а изъ-подъ нихъ высовывались неровные, пожелтѣлые края какихъ-то залежалыхъ бумагъ. Нѣкоторыя связки этихъ бумагъ имѣли дѣловую наружность и возбуждали еще прежде любопытство Ильяшева. Но весь этотъ уголъ оставался почти неосвѣщеннымъ, и еслибы молодой человѣкъ захотѣлъ пересмотрѣть бумаги, ему необходимо было бы перенести свѣчу на письменный столъ. Онъ подумалъ съ минуту, тихонько всталъ и заслоняя свѣчу рукою, чтобы свѣтъ ея не разбудилъ доктора, перешелъ съ ней на другой конецъ комнаты. Онъ сѣлъ такимъ образомъ чтобы спина его заслоняла свѣтъ отъ дивана, на которомъ дремалъ Вретищевъ, и опять развернулъ предъ собой книгу.
-- Вы спите, докторъ? окликнулъ онъ тихо, желая удостовѣриться дѣйствительно ли Вретищевъ дремалъ. Отвѣта не было; Ильяшевъ повторилъ вопросъ немного громче, потомъ еще громче -- докторъ не откликнулся. Тогда онъ быстро приподнялъ книги и вытащилъ изъ-подъ нихъ интересовавшую его кипу бумагъ.
Несмотря на желтоватый и запыленный видъ, эти бумаги оказались исписанными въ недавнее время. Верхніе листы заключали въ себѣ счеты и хозяйственныя замѣтки; Ильяшевъ нетерпѣливо отбросилъ ихъ, торопясь перебрать всю связку. Онъ былъ почти увѣренъ что если духовное завѣщаніе существуетъ, то должно находиться именно въ этой пачкѣ. Чѣмъ дальше перебиралъ онъ листы, тѣмъ болѣе убѣждался въ своемъ предположеніи самымъ характеромъ бумагъ. Содержаніе ихъ къ концу кипы становилось все серіознѣе: появились счеты Менчицкаго о продажѣ банковыхъ билетовъ, потомъ стали попадаться документы относившіеся къ покупкѣ дома и Вахновки. Старикъ, несмотря на привычку держать свои денежныя дѣда втайнѣ, былъ такъ увѣренъ что никому изъ домашнихъ не достанетъ смѣлости рыться въ его бумагахъ, что не считалъ нужнымъ прятать ихъ подъ замокъ. Пальцы Ильяшева слегка дрожали, перебирая листы; онъ охотно прочелъ бы тутъ же каждый изъ нихъ отъ начала до конца, но нельзя было терять ни минуты, пока не отыщется главное. Вдругъ глаза его упали на крупный, четкій заголовокъ: "дарственная запись" -- и прежде чѣмъ онъ успѣлъ почувствовать ударъ нервически дрогнувшаго сердца, слуха его явственно коснулись чьи-то шаги. Онъ вскинулъ глазами -- его возбужденному чувству представилась чья-то большая, темная голова, неясно обрисовавшаяся за дверьми, въ совершенно темной гостиной.
-- Кто тамъ? окликнулъ онъ во внезапномъ, болѣзненномъ страхѣ, весь блѣдный, выпрямляясь надъ столомъ.
Это была Мавра; она пришла узнать "что баринъ" и не надо ли чего-нибудь. "Ахъ, дьяволъ бы тебя взялъ", мысленно пожелалъ Ильяшевъ, прислушиваясь къ судорожно бившемуся въ груди сердцу.
-- Паша спитъ? спросилъ онъ громко.
-- Спить.
-- А тетка?
-- И онѣ спятъ.