-- Въ Петербургъ, объяснилъ братъ.
Паша молча смотрѣла въ окно, сквозь узкую щель, оставленную шторой. Она начала догадываться что со смертью отца рушилась вся та жизнь, или по крайней мѣрѣ всѣ тѣ формы жизни къ которымъ она привыкла и внѣ которыхъ ничего не знала. Что-то черствое почувствовала она на сердцѣ, точно его сжимала чья-то рука.
-- Я бы не хотѣла уѣзжать изъ этого дома, повторила она.
-- А я далъ себѣ слово на въ чемъ не противорѣчить тебѣ, сказалъ Ильяшевъ.-- И кстати что зашелъ разговоръ объ этомъ дѣлѣ: отецъ не оставилъ намъ завѣщанія, и намъ надо самимъ раздѣлиться между собою.
Тетка, носившая всегда черныя платья, и потому не нашедшая нужнымъ перемѣнитъ на этотъ разъ свой ежедневный костюмъ, при послѣднихъ словахъ вошла въ комнату и присѣла нѣсколько поодаль отъ брата и сестры.
-- Я еще и не думала объ этомъ, сказала Паша.
-- А между тѣмъ, это надо рѣшать теперь же, настаивалъ Ильяшевъ.-- Какъ тебѣ извѣстно, продолжалъ онъ, подавляя нѣкоторое внутреннее волненіе,-- наше общее наслѣдство состоитъ изъ сорока тысячъ банковыми билетами, дома и Вахновки...
Тетка при этомъ имени сдѣлала безпокойное движеніе; Ильяшевъ, не обращая на это вниманія, продолжалъ:
-- По закону, тебѣ принадлежитъ четырнадцатая часть недвижимаго имущества и восьмая движимаго; но такъ какъ ты выразила сейчасъ желаніе не разставаться съ этимъ домомъ, то я согласился бы предоставить его тебѣ вполнѣ, на твою частъ. Это во всякомъ случаѣ гораздо болѣе, чѣмъ сколько ты получила бы по судебному раздѣлу....
-- Ахъ, мнѣ все равно, проговорила Паша, отворачиваясь къ окну.