-- Оставь пожалуста! прикрикнулъ на нее отецъ.-- Сама записываетъ и не помнитъ гдѣ. Тебѣ даже въ книжку смотрѣть не слѣдовало бы, а на память знать.
Замѣтки о дровахъ оказались однакожь тамъ гдѣ показывала Паша. Старикъ еще больше разсердился и отнявъ книжку, присѣлъ съ нею въ уголъ.
-- Ну такъ и есть. Я говорилъ что этотъ мерзавецъ плутуетъ! воскликнулъ онъ, ударяя по страницѣ крѣпкимъ, желтымъ ногтемъ.-- Двадцатаго сентября десять саженъ; сегодня двѣнадцатое ноября; въ семъ недѣль десять сажень спустилъ! Это.... это я не знаю наконецъ что такое!
Старикъ всталъ и забывъ что былъ въ шапкѣ, перекрестился.
-- Что жь это такое! повторилъ онъ, почти испуганно глядя на всѣхъ.
Паша и Марья Кузьминишна не отрывали глазъ отъ шитья; въ комнатѣ внезапно настала непріятная и давящая тишина.
-- На замкѣ держу, самъ каждое утро счетомъ выдаю, должно быть мерзавецъ воспользовался, когда я нѣсколько дней нездоровъ былъ, не выходилъ.... говорилъ потеряннымъ голосомъ Дмитрій Кузьмичъ, ходя изъ угла въ уголъ и помахивая огромными ключами.-- Или чего добраго ключъ подобралъ.
Левъ Дмитричъ молча допилъ простывшій чай и ушелъ въ свою комнату. Горько и какъ-то тускло стало у него на душѣ. Все къ чему онъ успѣлъ присмотрѣться со вчерашняго дня сжимало и почти изнуряло его. Онъ чувствовалъ необходимость овладѣть встрѣтившею его дѣйствительностью и понялъ что дѣло не обойдется безъ трудной и пошлой борьбы. Чтобы дать себѣ какое-нибудь матеріальное занятіе, онъ присѣлъ къ чемодану и принялся неторопливо разбирать его. Вынувъ оттуда двѣ пары платья, сшитаго предъ отъѣздомъ изъ Петербурга, онъ внимательно разсмотрѣлъ его и развѣсилъ по стульямъ чтобы дать расправиться слежавшимся складкамъ. Потомъ осторожно вынулъ накрахмаленное бѣлье, и убѣдившись, что оно не измялось въ дорогѣ, уложилъ его въ коммодъ. "Надо будетъ еще прачку отыскать; дома, я думаю, такъ вымоютъ что и надѣть нельзя будетъ", озабоченно сообразилъ онъ. Затѣмъ изъ чемодана появились нѣкоторыя туалетныя принадлежности и кое-какія бездѣлушки для письменнаго стола; между прочимъ портфель, вышитый шелками и вызвавшій у молодаго человѣка воспоминаніе чего-то милаго и близкаго. "Ахъ, глупостей я тогда дѣлалъ много", сказалъ онъ самъ себѣ, и разложилъ все вынутое на столъ. Отъ чемодана онъ прошелъ къ бумажнику и съ грустнымъ видомъ раскрылъ его. Какія-то письма, нѣсколько фотографическихъ карточекъ, квитанція университетскаго казначея, докторскій рецептъ и еще двѣ-три записки на клочкахъ бумаги представились ему. Онъ заглянулъ въ маленькій боковой карманъ и вытянулъ оттуда тощую пачку ассигнацій -- оказалось что денегъ у него было всего двадцать семь рублей. "Плохо", проговорилъ молодой человѣкъ и озабоченно сдвинулъ брови.
Онъ бросилъ раскрытый бумажникъ на столъ и принялся ходить взадъ и впередъ по комнатѣ. Разныя, разныя мысли толпились у него въ головѣ; бродили какіе-то давно сложившіеся планы и напоминалось неопредѣленное, не переходящее въ рѣшимость намѣреніе, что-то сдѣлать, чѣмъ-то начать. Жизнь какъ что-то предстоящее и ждущее толкалась въ дверь и хмурилась. Въ этомъ холодноватомъ и сгущенномъ туманѣ предстоящаго онъ едва-едва различалъ нѣсколько опредѣленныхъ точекъ. "Служитъ, конечно, искать мѣста, работать, цѣпляться и лѣзть вверхъ", думалъ онъ; "но въ сущности, это еще ничего не выражаетъ. Служить надо такъ чтобы шагать, шагать и шагать все вверхъ по лѣстницѣ, а не топтаться на первой ступенькѣ. Опору надо имѣть, а гдѣ она покамѣстъ? Говорятъ, хорошо тому жить кому бабушка ворожитъ; надо стало-быть найти такую бабушку." Онъ вспомнилъ о своемъ пріятелѣ Подобаевѣ, годомъ раньше его окончившемъ курсъ и уже успѣвшемъ, по письмамъ, отлично устроиться въ томъ самомъ городѣ куда занесла его судьба. "Онъ мнѣ долженъ помочь", подумалъ Ильяшевъ; "то-есть, поправился онъ -- я долженъ заставить его помочь мнѣ". И предъ намъ, какъ живой возникъ этотъ Подобаевъ -- высокій, румяный, блондинъ, съ курчавившимися шапкой волосами, громкимъ голосомъ и самоувѣренными, нѣсколько развинченными движеніями. "Я еще тогда говорилъ что этому дураку повезетъ", подумалъ онъ, и. припомнилъ какъ всѣ Подобаева не любили, и какъ онъ оказывался распорядителемъ всѣхъ студенческихъ затѣй, и какъ его всѣ при этомъ ругали, а онъ ругался вдвое, и вдвое самовластнѣе распоряжался тѣмъ чѣмъ его никто не просилъ распоряжаться. Скажемъ кстати что всѣ вообще университетскія воспоминанія нашего героя были такого рода что могли бы быть вынесены и изъ совершенно другаго заведенія. Относились они большею частью къ личнымъ и даже преимущественно денежнымъ обстоятельствамъ; припоминались кое-какіе случаи гдѣ онъ поступилъ несомнѣнно ловко, и другіе, гдѣ онъ не только поддержалъ извѣстнаго рода собственное достоинство, но и блеснулъ кое-чѣмъ весьма удачно. Но затѣмъ, никакого такъ-называемаго университетскаго вѣянія въ этихъ воспоминаніяхъ не чувствовалось. "Онъ здѣсь, я думаю, всѣ углы обшарилъ", мысленно продолжалъ о Подобаевѣ Ильяшевъ. Тутъ мечты его перенеслись опять на домашнихъ, на отца, на Пашу, на весь складъ житья въ домѣ. Брови опять сурово сдвинулись у него; онъ завидѣлъ множество мелкихъ, ежедневныхъ и самыхъ трудныхъ препятствій, какія подставляла эта жизнь его планамъ. "Денегъ мнѣ надо съ самаго начала -- денегъ пожалуй не дадутъ; обстановку надо сколько-нибудь приличную -- обстановка невозможная; принять кого-нибудь, угостить, познакомить съ семействомъ -- и думать нечего. Чудесно въ самомъ дѣлѣ будетъ, когда эта Мавра чай подавать станетъ!" добавилъ онъ почти со злостью.
Онъ сунулъ въ карманъ бумажникъ, толкнулъ ногою дверь и пошелъ въ залу. Тамъ Паша одна сидѣла у окна съ ворохомъ бѣлья на колѣняхъ; тетка ушла хлопотать на кухню.