Он приставил к глазам бинокль и с минуту усиленно разглядывал Лелеву.
"Она, конечно, она, -- продолжал он спорить с самим собой, -- Надя Колычева. Ни у кого нет такого разреза глаз и таких длинных ресниц. Ее нельзя не узнать. Да она почти не загримирована".
После первых раздавшихся со сцены серебристых звуков меццо-сопрано у Сулавского уже не оставалось сомнений...
Да, это она, Надя Колычева, провинциальная барышня, за которой он робко ухаживал пять лет тому назад. Робко и благоговейно, не соединяя с этим ухаживанием никаких притязаний. Расстояние между ними было слишком велико. Ее отец, отставной генерал, жил довольно открыто, имел собственный дом, держал лошадей и находился в дружбе с губернатором. Сыновья изредка наезжали из Петербурга, где служили в гвардии, а дочь Надя, только что окончившая гимназию, бойкая и хорошенькая, блистала в местном обществе. А он, Сулавский, вчерашний студент, зачисленный в губернаторскую канцелярию, болтался в городе, мечтая о переводе в Петербург и не зная, чем наполнить свои длинные провинциальные досуги.
Но какие недобрые силы вырвали Надю Колычеву из ее семейного уюта я бросили на подмостки маленького петербургского театрика?
Неотвязный вопрос мешал Сулавскому слушать. Он встрепенулся только тогда, когда по зале прошумели рукоплескания. Ему было приятно убедиться, что артистка имеет успех. Потом, когда она опять вышла на сцену, он встал, пробрался боковым ходом в коридор, оттуда в какой-то полуосвещенный уголок между кулисами и стал ждать.
До него доносились то звуки пения, то взрывы рукоплесканий. Потом между размалеванными на холсте колоннами мелькнуло белое платье. Сулавский подвинулся вперед и встретился с Лелевой.
II
Артистка шла быстро, стягивая на ходу перчатки.
-- Как я поражен видеть вас здесь! -- сказал Сулавский, раскланиваясь.