Лелева остановилась, прищурилась. От длинных ресниц ее легла тень.
-- Не узнаете? А я был вашим поклонником раньше, чем вы сделались артисткой, -- продолжал Сулавский.
Он избегал объясниться точнее. Смутное чувство подсказывало ему, что, может быть, Лелевой неприятно будет напоминание о той полосе жизни, с которой она, вероятно, навсегда разорвала.
Но она узнала его, улыбка мелькнула на ее лице.
-- Вы? Сулавский? Да неужели? -- проговорила она, протягивая ему руку. -- И ничего не знали обо мне? Были поражены увидеть меня на сцене?
Сулавский, не отвечая, только улыбался и разглядывал ее оживленными любопытством глазами.
-- Я рада нашей встрече, -- она мне напомнила такое хорошее время, -- продолжала Лелева. -- Вообще я не люблю, когда меня видят на подмостках те, кто знал меня раньше; но вы ведь не такой, как другие. И притом вы в наших местах были чужой, заезжий. А те, наши губернские, так подло злорадствуют и так гадко соболезнуют. Я их ненавижу, всех, всех!..
-- Но вас там любили, вы блистали в обществе... -- напомнил Сулавский.
Лелева презрительно усмехнулась.
-- Посмотрели бы вы, во что обратилось мое блистание, когда это случилось... -- возразила она. -- Вы, впрочем, ничего-ничего не знаете. Как-нибудь я расскажу вам.