IV
Пройдя по коридору, Лариса Григорьевна повернула на боковую лесенку и спустилась в слабо освещенный сад, откуда только что удалилось катавшееся с ледяных гор веселое общество.
Расчищенная и усыпанная песком дорожка вела к маленькому павильону. Мороз уже упал, и в безветренном воздухе Лариса даже не почувствовала холода. Маленькими, скорыми шагами она дошла до павильона и опустилась на камышовое кресло.
В ушах у нее звучал ее собственный голос -- горькие слова, сказанные Жебровскому. Она не напрасно их сказала. Конечно, он был виновнее всех. Зачем он всем своим обращением будил ее настороженную чуткость, будил в ней то, что больше всего мешало ей жить? И как он смел заступиться за нее -- он, не хотевший понять, что нельзя вступать в эту безжалостную игру, если нет готовности отдать свою душу мучительно растревоженной женской душе?
Из всей этой однообразно-пестрой толпы, в которой она кружилась в последние годы, он был единственным человеком, привлекавшим ее внимание. В нем была какая-то интересная скрытность, заставлявшая предполагать в нем гораздо больше того, что обещают ловко пригнанные мундиры и щеголеватые фраки. И она относилась к нему с какой-то опасливостью, как к неразгаданному игроку, которому можно проиграть. Но игра представлялась тем соблазнительнее, чем упорнее она от нее уклонялась.
Мороз, которого сначала не замечала Лариса Григорьевна, теперь жутко прохватывал ее. Ей опять начинало казаться, что она замерзнет, и ощущение блаженной усталости протекало по ее телу. В саду было пустынно и тихо, но из дверей ресторана доносился непрерывный шум, в ярко освещенных окнах мелькали тени, и все это напоминало об отвратительной суете жизни, тогда как она хотела только одного -- чтоб ничего не было...
Если замерзнуть, то уж ничего не будет...
Но холод все мучительнее жал и щипал ее тело. Она чувствовала, что совсем не замерзает, а начинает гореть. Голова была в жару, в глазах стояла тупая боль.
На нее напал страх. Ока раскрыла сумочку, пошарила в ней заледеневшими пальцами. Нестерпимый холод стали обжег ей руку.
"Как я хорошо сделала, что захватила револьвер. Теперь я властна над собою. Я могу сделать такое, после чего уже ничего не будет", -- спутанно проносилось в горевшей голове Ларисы.