-- Пожалуй, при мне легче было служить... -- досказал он вопросительно и переменил разговор.
II
В Петербурге признаки служебной опалы усилились. У Черешина оказалось гораздо меньше работы, чем прежде. Многие дела, переданные в его отсутствие другим чиновникам, не возвращались к нему. Являться к Свербинскому с докладам ему приходилось очень редко, и многие бумаги оставались неподписанными и испещренными помарками, носившими явный характер придирок. Лицо Свербинского оставалось неизменно холодно, а в замечаниях и наставлениях его слышалась ирония. Черешин замечал даже, что все это отражалось и на сослуживцах. Его не избегали, но относились к нему с снисходительной небрежностью и разговаривали с какой-то подозрительной недосказанностью.
-- А ведь меня выживают, -- говорил Черешин жене.
-- С какой же это стати? -- возражала довольно кисло Марья Андреевна. -- Разве ты что-нибудь сделал?
-- Ничего не сделал, но Свербинскому видимо хочется, чтоб я ушел.
-- Вот мило! Ты так хорошо шел по службе, и вдруг уйти.
-- Как будто у нас этого не бывает.
-- Но как же мы будем жить, если ты потеряешь место? Тебе необходимо объясниться с этим противным Свербинским.
Черешин пожимал плечами и прекращал разговор. Он чувствовал, что жена была, права. Она смотрела на вещи с житейской точки зрения. Семейному человеку нельзя бравировать службой. Конечно, он представит из себя до крайности жалкую фигуру, когда придет к ней и скажет, что потерял место. "Как же мы будем жить?" -- скажет Марья Андреевна, и этот простой вопрос обратит его в ничтожество.