-- Вот я и думаю, как бы мне уйти с этой линии, -- сказал Черешин. -- Может быть, вы взяли бы меня к себе?
Глуханов потупился и как будто погрузился в соображения. Но он ни о чем не соображал; он просто не хотел показать, что уже приготовился дать отказ.
-- Видите ли, если бы все мы зависели сами от себя, мне было бы очень приятно приобресть такого приятного чиновника, -- заговорил он, потирая пухлые белые руки. -- Вы знаете, что я очень ценил ваши способности. Но при тех условиях, при которых вы оставляете службу в вашем ведомстве, и даже прямо сказать, в виду неудовольствия, какое вы навлекли на себя... согласитесь, если бы я оставил это без внимания и пренебрег бы мнением вашего начальства... это также набросило бы на меня некоторые подозрения...
-- Да какие же?
-- Ну, как вам сказать... Вы сами понимаете, -- продолжал Глуханов. -- Вам известно, почему я должен был оставить службу в вашем ведомстве. На меня косились. Теперь, конечно, это забыли, но тем более было бы неосторожно с моей стороны напоминать о том. Переведу я вас к себе, сейчас пойдут толки, разные, этакие подмигивания...
И Глуханов сам очень выразительно подмигнул.
Черешин не знал, что ему сказать. Не мог же он просить, чтобы ему оказали услугу ценою собственной служебной репутации! Он смущенно извинился за причиненное беспокойство.
-- Поверьте, я очень, очень сожалею, -- повторил несколько раз Глуханов, пожимая ему руку. -- Но, откровенно говоря, мое положение еще не совсем прочно. Да-да, не совсем прочно. Но надеюсь, что вам удастся как-нибудь поладить с Свербинским. Если бы я был с ним в хороших отношениях, я, конечно, замолвил бы ему о вас.
-- Нет, зачем же, -- произнес как-то некстати Черешин.