-- Полагаю, что миллионные дела так не решаются, -- произнес он, возвратив своему лицу прежнее строгое выражение. -- Можно и прекратить этот бесполезный спор. Я оставлю дело у себя, чтобы лично им заняться. Благодарю вас, -- добавил он и протянул руку чиновнику, который раскланялся и вышел. -- А вас попрошу на минуту остаться, -- обратился он к Черешину.
В кабинет вошел курьер и подал вложенный в папку лист. Свербинский медленно прочел его, подписал и отдал курьеру...
-- Мне очень неприятно, господин Черешин, что приходится возвратиться к нашему тогдашнему разговору, -- заговорил он снова, глубже усаживаясь в своем высоком кресле. -- Но вы сами лишаете меня возможности пользоваться вашими трудами. Вы слишком дорожите своими теориями, а на службе не теории нужны, а нужна... так сказать, известная линия... И я неукоснительно слежу за этой линией. Может быть, это является моим недостатком в глазах людей вашего образа мыслей, но что же делать! В своих понятиях о служебном долге я не допускаю никаких уступок.
-- Надеюсь, ваше превосходительство, не хотите сказать, чтобы я нарушил служебный долг? -- произнес, все более волнуясь, Черешин.
-- Полагаю, что я не допустил бы этого, -- возразил Свербинский. -- Но из сегодняшнего доклада вы сами видите, что наша совместная служба прямо невозможна. Это мое решительное мнение.
И Свербинский остановил на Черешине взгляд, который должен был подтвердить решительность выраженного мнения.
-- Так что мне надо подать в отставку? -- спросил уже как бы с иронией Черешин.
-- Вам надо позаботиться приискать себе другое место, -- ответил Свербинский. -- Я не хочу торопить вас и буду в течение месяца ожидать вашего прошения.
Черешин встал, поклонился и вышел.
Домой он вернулся в самом подавленном состоянии духа.