-- А я не хочу, не хочу чтобы вы сами ее отвозили!, воскликнула Людмила Петровна.-- Если вы съ ней уѣдете, вы меня больше не найдете здѣсь!
Веребьева уже не было въ комнатѣ. Людмила Петровна въ неподдѣльномъ отчаяніи сжала свои красивыя бѣлыя руки и опустилась на стулъ. Въ выразительномъ лицѣ ея отразилась тоска и какое-то недоумѣніе. "Какъ же такъ? что жъ теперь будетъ?" говорили ея сжатыя губы. "Нѣтъ, онъ остановится, онъ не сдѣлаетъ этого шага"....
Она стала прислушиваться. Изъ сосѣдней комнаты доносились спокойныя распоряженія мужа, слышались тяжелые шаги камердинера, принесшаго въ кабинетъ чемоданъ. Стало-бытъ онъ въ самомъ дѣлѣ уѣзжаетъ? стало-бытъ онъ не шутя пожертвовалъ ею -- для уличной дѣвчонки, которую она даже въ горничныя къ себѣ не удостоила бы взять?
Людмила Петровна въ первый разъ горько и серіозно оглянулась на себя, на мужа, на эти короткія пять-шесть недѣль ихъ брачной жизни. Ей стадо немножко страшно. До сихъ поръ она смотрѣла на свою всесильную власть надъ мужемъ какъ на неистощимый капиталъ, котораго хватитъ на всю жизнь; и вдругъ этого капитала оказывается недостаточно чтобъ уплатить по самому крупному чеку. Но гдѣ же въ такомъ случаѣ эта любовь, о которой такъ горячо заявлялъ онъ еще женихомъ, и послѣ? Ей и въ голову не приходило спросить себя -- сдѣлала ли она хоть ничтожную малость чтобъ удержать эту любовь за собою?...
Людмила Петровна была воспитана какъ воспитываются многія красивыя русскія барышни. Съ именемъ мужа у нея всегда нераздѣльно соединялось представленіе о чемъ-то такомъ что надо немедленно подчинить, покорить, чѣмъ она должна владѣть, что обязано ежеминутно жертвовать собой ея капризамъ. Притомъ, это что-то представлялось враждебнымъ ей самой и ея семьѣ; съ нимъ надо было бороться какъ съ своимъ естественнымъ врагомъ. Вся тайна супружескаго счастія въ ея понятіяхъ заключалась въ томъ чтобъ имѣть сильнаго союзника въ своей семьѣ, даже въ своихъ знакомыхъ, а мужа какъ можно скорѣе уединить отъ всѣхъ его прежнихъ связей и вполнѣ подчинить своей волѣ. Она такъ и дѣлала, стараясь всѣми силами разорвать мужа съ его матерью, даже съ его деревенскимъ домомъ, и совершенно искренно цѣня малѣйшій капризъ Клеопатры Ивановны гораздо дороже самыхъ серіозныхъ привязанностей и привычекъ мужа. То вѣдь свои, родные, а мужъ.... мужу надо ежеминутно показывать что его идеи и привычки презрѣнны, и что блестящая, избалованная дѣвушка принесла неоцѣненную жертву, сдѣлавшись его женокъ...
И вдругъ, осчастливленный мужъ не только не поддается этой теоріи супружескаго благополучія, во еще наноситъ ей неслыханное оскорбленіе. Нѣтъ, это не можетъ такъ продолжаться.
Людмила Петровна встала, прошла въ свою комнату, поправила предъ зеркаломъ волосы и спросила одѣваться. Она нарочно потребовала шляпку и пальто, чтобы дома не знали что она идетъ къ матери. Затѣмъ она вышла на улицу, прошла мимо "генеральскихъ" оконъ, повернула и сильно дернула за звонокъ.
Клеопатра Ивановна была дома.
XVII.
Между тѣмъ Ляличкинъ, выбѣжавъ отъ старухи, растерянною походкой шагалъ по переулкамъ, тѣснившимся къ обитаемой имъ части города. Эта походка и больное, блуждающее выраженіе его лица пугали попадавшихся на встрѣчу прохожихъ и заставляли ихъ съ сожалѣніемъ или со смѣхомъ сторониться. Ляличкинъ никого не замѣчалъ и только придя домой и вступивъ въ полутемныя сѣни -- опомнился и то потому только что наткнулся на предметъ заставившій его внезапно вздрогнуть всѣмъ тѣломъ.