И отошел, задыхаясь и с усилием переставляя ноги.
VII
Скорый поезд громыхал по рельсам уходя в пустынную темноту ночи.
В маленьком купе Каштанский, облокотившись на чемоданчик и вытянув ноги, курил сигару. Благовонная гавана медленно таяла, наполняя голубоватым дымком узкую клетку вагона. В этом дымке как будто кружилась, завивалась кольцами и таяла бесконечно возобновлявшаяся мысль.
Она вся заключалась в сознании потери -- одной только потери. Крах не смущал Каштанского. К предстоящей тяжелой и длительной ликвидации его он относился с тупым безразличием. Но та потеря, которая олицетворялась в Лиде, действовала на Каштанского, как принятый яд. И он ощущал в себе странное замирание, как будто в нем разрушались клеточки и высыхали соки.
Он ненавидел эту обольстительную, сумасшедшую, влюбленную в свою красоту Лиду. И продолжал сам быть влюбленным в ее красоту.
В голубоватой темноте вагона неотступно присутствовал ее соблазнительный облик. Каштанский словно чувствовал бархатную глубину ее зрачков, разбегающуюся волну волос, приподнятый уголок губ, дивно-совершенные линии тела и целомудренную дерзость прозрачного хитона, в котором видел ее в последний раз.
В плавном громыхании поезда Каштанскому как будто слышался ее щекочущий смех.
"А может быть, я в самом деле ужасно глуп, как она любила выражаться? -- думалось ему между двумя затяжками сигары. -- Может быть, она не ошибается, считая права своей красоты выше прав нашего ограниченного эгоизма? Все равно. Но только я... я не могу. Да и не нужно".
В Любани кондуктор спросил, приготовить ли постель.