-- А как ты думаешь! Ванну я не могла отложить, у меня сейчас сеанс, -- ответила Лида.
-- Какой сеанс? С тебя пишут портрет?
-- Ну, да. Я давно хотела иметь такой портрет. Я покажу тебе. Но только... ты, пожалуй, бранить меня будешь...
-- Очень дорого?
-- Дорого? Конечно. Боярцев дешево не берет. Но я не про то... Кстати, ты ведь пошутил, когда писал, что не станешь платить моих долгов? Это было такое гадкое письмо... Я даже плакала.
И она подняла на мужа свои египетские глаза с таким выражением, как будто соглашалась простить его, но с тем, чтобы никогда вперед этого не было.
Лицо Каштанского сделалось серьезно.
-- Об этом мы еще поговорим, -- сказал он. -- Эти наши дела надо, наконец, привести в порядок. Я должен был в горячее время бросить завод, уехать с приисков, -- а у меня нет управляющего, все дело оставлено на простого артельщика. Но надо же было убедить тебя, что нельзя продолжать таких безумных трат. Ведь я разорюсь, -- понимаешь, разорюсь!
Лида, наклонясь над столом, прихлебывала маленькими глотками шоколад и откусывала бисквитик ровными, белыми, влажными зубами. Глаза ее с виноватой смешливостью поглядывали на мужа из-под нависшей космы волос.
-- Но когда все так дорого, Пьер! -- сказала она, поведя сквозившим из-под кружев плечом. -- За порядочную обстановку пришлось так много заплатить. А потом туалеты... Ты же понимаешь, что красивой женщине надо много, много дорогих тряпок.