-- Если б он знал нашу дачу, и что я вот так сижу здесь ночью, то непременно ходил бы под окном, -- сказала она, водя блуждающим взглядом по дорожкам и мокрым от росы клумбам сада.
-- Ты влюбилась? -- спросила оробевшим голосом Настя.
-- Да, я чувствую! -- ответила Соня.
И сестры всю ночь проговорили о Райском и о любви.
III
Огни вокруг театра уже погасли, когда Райский вышел в парк.
В длинной липовой аллее мелькали запоздавшие тени, слышался шаловливый смех. Иногда сорвавшаяся со скамейки вертлявая женская фигурка бросалась бегом в темноту, и за нею в погоню устремлялось несколько пар быстрых ног.
Райский, распахнув пиджак и заломив на затылок соломенную шляпу с защепом, с наслаждением подставлял влажному воздуху разгоряченное лицо. Ему было душно, на щеках еще чувствовалось пощипывание только что смытого грима. Но он нес в себе настроение пережитого успеха, ощущение счастливой избалованности. Ему казалось, что его еще окружает расплывающееся пятно театрального зала, с подмывающим гулом рукоплесканий и вызовов.
"А барышня эта... ой-ой! -- припоминал он также и Соню. -- В глазенках чертенята прыгают. К бенефису непременно подписку устроит, или вышивку какую-нибудь поднесет. Пренебрегать не следует. Да только отец у нее, должно быть, важный чиновник. Тут надо ухо востро держать".
-- Вадим Николаевич! -- услышал он оклик со скамейки.