Пыхтятъ, краснѣютъ, корчатся,
Мычатъ, визжатъ, а тянутся!
Безобразная картина эта вызываетъ со стороны лектора слѣдующее "эстетическое" разсужденіе: "Вопервыхъ, нельзя не замѣтить что пьяный человѣкъ не всегда же только дерется; нѣкоторые, опьянѣвъ, становятся особенно дружелюбны, цѣлуются, обнимаются; что бы, хоть для разнообразія, въ общей картинѣ пьяныхъ выставить нѣсколько и такихъ?"
Съ этимъ "эстетическимъ" замѣчаніемъ можетъ сравниться развѣ слѣдующее относящееся къ другой поэмѣ г. Некрасова Русскія женщины: "Можетъ-быть", замѣчаетъ лекторъ, "двѣ-три черты отзываются и преувеличеніемъ, аффектаціей: можно было обойтись безъ этого нѣсколько натянутаго проклятія которымъ угрожаетъ княгинѣ В--ой ея отецъ; а тѣмъ болѣе безъ цѣлованія ею оковъ своего мужа; правдивѣе было бы еслибъ она просто бросилась ему на шею, вмѣсто того чтобы картинно опускаться на колѣни и прижимать его оковы къ губамъ" и т. д.
Такія "мысли" г. Ореста Миллера напомнили намъ разказъ объ одномъ старомъ, давно сошедшемъ со сцены уѣздномъ учителѣ русской словесности, принадлежавшемъ къ школѣ эстетиковъ двадцатыхъ годовъ и сохранившемъ страсть къ отечественной литературѣ и къ своему ремеслу гораздо долѣе своего учебнаго поприща. Въ кругу наивныхъ пріятелей, собравшихся къ нему на копѣечный ералашъ, начнетъ онъ бывало "эстетически" разбирать что-нибудь изъ Гоголя. "Вотъ напримѣръ", философствуетъ онъ бывало, "у алжирскаго бея подъ самымъ носомъ шишка; это прекрасно, остроумно, смѣшно, но зачѣмъ подъ самымъ носомъ? Правдивѣе было бы сказать подлѣ носа, а еслибы на носу, то вышло бы гораздо смѣшнѣе. Для сочинителя комическаго, такія мелочи нарочито важны."
Еще болѣе напомнило намъ этого заштатнаго учителя русской словесности замѣчаніе которое г. Миллеръ посылаетъ г. Щедрину по поводу отношеній послѣдняго къ русскому мужику. "Особенно замѣчательно", говоритъ онъ, "у Щедрина мнѣніе что народъ нашъ даже не чувствуетъ своей бѣдности", и затѣмъ приводитъ изъ названнаго сатирика слова: "Невозможно ни на минуту усомниться что русскій мужикъ бѣденъ, бѣденъ всѣми видами бѣдности какіе возможно только себѣ представить, и что всего хуже, бѣденъ сознаніемъ своей бѣдности." Вотъ съ этимъ, замѣчаетъ лекторъ, уже мудрено согласиться,-- и продолжаетъ такимъ образомъ: "Что народъ не имѣетъ понятія о многихъ удобствахъ, а потому и не чувствуетъ потребности во многихъ вещахъ безъ которыхъ мы жить не можемъ, это совершенно вѣрно; но чтобъ онъ вовсе не сознавалъ своей бѣдности, не желалъ лучшаго, и чтобъ это служило однимъ изъ существенныхъ объясненій его незавиднаго состоянія, это уже выдумка кабинетныхъ людей." То-есть, что народъ не сознаетъ своей бѣдности, это такъ; но чтобъ онъ ужь совсѣмъ не сознавалъ ея, это... Развѣ это не та же самая шишка алжирскаго бея, о которой заштатный учитель скорбѣлъ зачѣмъ она подъ самымъ носомъ?
Понятно что если мы захотимъ опредѣлить точку отправленія г. Ореста Миллера на основаніи мыслей и сужденій подобныхъ вышеприведеннымъ, то мы не уйдемъ далѣе сравненія его съ упомянутымъ заштатнымъ эстетикомъ двадцатыхъ головъ. Нѣкоторую помощь могли бы оказать намъ въ этомъ случаѣ отношенія лектора къ писателямъ предшествовавшимъ ему на поприщѣ критики, но къ сожалѣнію и эти отношенія нѣсколько странны. Онъ напримѣръ хвалитъ Добролюбова и порицаетъ Писарева, но хвалитъ и порицаетъ съ совершенно особенной точки зрѣнія. Напримѣръ, не соглашаясь со статьей Писарева по поводу Обыкновенной Исторіи и находя въ ней нѣкую странность, г. Орестъ Миллеръ выражается такимъ образомъ: "Единственное объясненіе подобной странности развѣ то что наша критика какъ-то опять начала заявлять идеальныя требованія, то-есть что въ ней началось что-то въ родѣ черезчуръ уже быстрой реакціи противъ реализма, реакціи, нечувствительной для самихъ критиковъ считающихъ себя реалистами." Такимъ образомъ оказывается что Писаревъ не одобряется ученымъ историкомъ русской литературы по той причинѣ что онъ, Писаревъ, только считалъ себя реалистомъ, а на самомъ дѣлѣ былъ идеалистомъ, и притомъ виновникомъ "черезчуръ уже быстрой" реакціи въ нашей критикѣ противъ реализма. Какъ должны были удивиться посѣтители артистическаго клуба когда уста лектора изрекли имъ это откровеніе! Писаревъ, начавшій идеалистическую реакцію въ русской критикѣ... до чего можетъ простираться шутливость г. Ореста Миллера, принужденнаго на этотъ разъ удовлетворять "потребности" клубныхъ слушателей!
Добролюбову г. Миллеръ расточаетъ обильныя хвалы, но когда ему случается указать что именно и почему ему нравится въ этомъ писателѣ, такія указанія не могутъ не поставить каждаго въ тупикъ. Напримѣръ, статью Добролюбова объ Обломовѣ онъ называетъ въ высшей степени доказательною, справедливою, добросовѣстною, блистательною, мастерскою и т. д.-- но вотъ фактическое указаніе относящееся къ этой статьѣ: "Добролюбовъ въ своей блистательной статьѣ уяснилъ что Обломовъ Гончарова -- лицо вовсе не отвлеченное, лицо непосредственно принадлежащее русской жизни, самымъ неразрывнымъ образомъ съ нею связанное. Онъ положительно выяснилъ въ своей мастерской статьѣ какимъ образомъ, подъ вліяніемъ барскаго воспитанія, возникали и еще долго будутъ возникать Обломовы. Можетъ-быть онъ съ недостаточною подробностью разсмотрѣлъ знаменитый Сонъ Обломова, составляющій одинъ изъ перловъ нашей литературы" и т. д. Вотъ и все; далѣе слѣдуютъ фразы ничего не прибавляющія къ приведенному указанію. Но что жь это за необычайная критика, вся заслуга которой заключается въ томъ что въ ней Обломовъ признанъ "лицомъ вовсе не отвлеченнымъ"? Кто же въ этомъ сомнѣвался безъ Добролюбова? Выяснять же какимъ образомъ подъ вліяніемъ барскаго воспитанія возникали Обломовы, блистательному критику не было никакой надобности, такъ какъ это сдѣлалъ самъ г. Гончаровъ всѣмъ своимъ романомъ. Остается, значитъ, что Добролюбовъ предсказалъ на-долго возникновеніе такихъ же Обломовыхъ, въ чемъ онъ очевидно промахнулся, да "съ недостаточною подробностію смотрѣлъ знаменитый Сонъ Обломова, чѣмъ конечно также промахнулся, на этотъ разъ по сознанію самого г. Миллера. И выходитъ что "блистательная, мастерская" и пр. статья Добролюбова, какъ понимаетъ ее г. Орестъ Миллеръ, сводится къ двумъ общимъ мѣстамъ, разводить которыя не было никакой надобности, и къ двумъ критическимъ промахамъ.
Отношенія г. Миллера къ Бѣлинскому отличаются большею опредѣленностью, по крайней мѣрѣ ему удается указать въ знаменитомъ критикѣ сороковыхъ годовъ именно ту сторону дѣятельности въ которой заключалась его несомнѣнная заслуга. "Онъ говоритъ объ извѣстномъ критическомъ безпристрастіи Бѣлинскаго, о горячемъ сочувствіи его ко всякому молодому возникающему дарованію, о вѣрномъ взглядѣ его на взаимныя отношенія въ какихъ должны стоять искусство и тенденція. "Искусство,-- приводитъ г. Миллеръ слова Бѣлинскаго,-- прежде всего должно быть искусствомъ; а потомъ уже оно можетъ бытъ выраженіемъ духа и направленія общества въ извѣстную эпоху." Г. Миллеръ сочувствуетъ даже, какъ мы видѣли выше, и такимъ словамъ Бѣлинскаго: "Многихъ увлекаетъ волшебное словцо направленіе; не понимаютъ что въ сферѣ искусства никакое направленіе гроша не стоитъ безъ таланта. Самое направленіе должно бытъ не въ головѣ только, а прежде всего въ сердцѣ, въ крови пишущаго."
Но надо, къ сожалѣнію, сознаться что эти прекрасныя слова Бѣлинскаго и примѣръ всей его критической дѣятельности отразились на г. Миллерѣ довольно страннымъ образомъ. Безпристрастіе Бѣлинскаго, его неповинность въ томъ что называется соображеніями литературнаго кружка или прихода, г. Орестъ Миллеръ понялъ очевидно въ смыслѣ такой безразличности какую намъ никогда еще не случалось встрѣчать въ критическомъ трудѣ.