Въ одной и той же лекціи, почти на одной и той же страницѣ, г. Миллеръ говоритъ почти одно и то же и о Подлиповцахъ Рѣшетникова, и о Поликушкѣ гр. Л. Толстаго, и о Питерщикѣ г. Писемскаго; ему представляются одинаково прекрасными и критическія статьи Григорьева, и брошюра г. Экса, и стихотвореніе въ газетѣ Недѣлѣ. И что всего удивительнѣе, всѣхъ этихъ писателей г. Орестъ Миллеръ находитъ возможнымъ соединить въ кучу, не по степени ихъ дарованія только -- въ послѣднемъ отношеніи критика, какъ извѣстно, не особенно разборчива -- но онъ разсматриваетъ внутреннее содержаніе, идею произведеній Рѣшетникова, Писемскаго, гр. Л. Толстаго, и не находитъ чтобъ эти писатели были несовмѣстимы даже въ смыслѣ направленія....

Чтобы наши слова не показались бездоказательными, обратимъ вниманіе на одно изъ критическихъ сужденій г. Ореста Миллера, именно на его разборъ повѣсти Рѣшетникова Подлиповцы. "Сгущая мрачныя краски въ своей картинѣ безвыходнаго положенія Подлиповцевъ -- говоритъ лекторъ -- Рѣшетниковъ, между прочимъ, представляетъ намъ голодныхъ и окоченѣлыхъ дѣтей, которыхъ положили въ печь потому что тамъ теплѣе, и которыхъ убиваетъ вывалившійся изъ внутренности печи камень. А родные и не чувствуютъ своей потери; напротивъ, они почти рады что двумя ртами меньше. Авторъ идетъ еще дальше: онъ дѣлаетъ намеки на то что и самая выдающаяся между Подлиповцами личность, Пила, какъ будто бы просто не сознаетъ что такое "дочь", а его сыновья ни мало не сознаютъ что такое "отецъ". Тутъ, можетъ-быть, авторъ, въ своемъ желаніи ярче обрисовать весь ужасъ нравственнаго отупѣнія людей, зашелъ уже слишкомъ далеко." Догадка эта является впрочемъ у г. Миллера лишь на минуту. "Но его (Рѣшетникова) гуманная натура, продолжаетъ онъ, и его дарованіе удержали его отъ окончательнаго впаденія въ крайность. И Подлиловцы все же оказываются не вполнѣ отупѣлыми: человѣческая природа сказывается и тутъ въ томъ что въ нихъ не угасло желаніе лучшаго, что они рвутся изъ своей безвыходной обстановки. Пила подговариваетъ ихъ идти на Волгу бурлачить, и они легко поддаются надеждѣ на хорошіе заработки, которую онъ имъ выставляетъ на видъ. Надежда эта, какъ извѣстно, обманываетъ несчастныхъ Подлиповцевъ: бичева, за которую они тянутъ суда, разрывается, и они, расшибаясь при паденіи, платятся жизнью за неудачную предпріимчивость возбужденную въ нихъ Пилой. Такая ихъ гибель -- черта можетъ-быть нѣсколько изысканная, такъ какъ это все-таки лишь случайность. Съ другой стороны, продолжаетъ г. Миллеръ, можетъ-быть авторъ слишкомъ возвысилъ на счетъ остальныхъ одного этого Пилу, который у него говоритъ: "вотъ, значитъ, я сила. Не я бы, такъ не то бы было съ вами". А вся его сила въ томъ что онъ любящая душа. Такихъ же любящихъ душъ могло бы, можетъ-быть, отыскаться и между Подлиповцами поболѣе, такъ что авторъ едва ли не впадаетъ въ ложное возвеличеніе личности" и т. д.

Стоитъ остановиться на этихъ строкахъ чтобы дать себѣ отчетъ до чего можетъ дойти въ извѣстную эпоху потеря критическаго сознанія. Оставимъ безъ вниманія тотъ не затѣйливый пріемъ который лекторъ примѣняетъ къ разбираемымъ произведеніямъ, замѣчая что вотъ тутъ авторъ слишкомъ подпустилъ того-то, а вотъ тутъ того-то, а вотъ тамъ не допустилъ еще чего-то. Изъ приведенныхъ еще ранѣе примѣровъ мы видѣли что частныя критическія замѣчанія г. Миллера обыкновенно сводятся къ тому что все это такъ, во чтобъ это было уже совсѣмъ такъ, этого можетъ-быть автору не слѣдовало бы утверждать и т. д. Незатѣйливость этого пріема, дѣлающаго изъ критики какое-то Прокрустово ложе, мы не рѣшаемся ставить въ вину г. Миллеру, потому что каждый владѣетъ тою силою мысли какая ему отпущена. Но нельзя отнестись съ такою же снисходительностью къ тому извращенію понятій _какое обнаруживаетъ онъ опредѣляя героевъ Подлиповцевъ какъ нравственныя личности. Онъ находитъ что гуманная натура и дарованіе Рѣшетникова не допустили его впасть въ крайность, изобразивъ Подлиповцевъ стоящими на чисто-животной степени развитія. Эти люди, лучшій между которыми не сознаетъ что такое "дочь", представляются г. Миллеру "не вполнѣ отупѣлыми", онъ находитъ что "человѣческая природа сказывается и тутъ въ томъ что въ немъ не угасло желаніе лучшаго", то-есть что они идутъ туда гдѣ есть хлѣбъ. Такимъ образомъ человѣческая природа опознается г. Орестомъ Миллеромъ по тому признаку, способенъ ли человѣкъ понимать что ему нуженъ хлѣбъ для удовлетворенія голода. Стоитъ замѣтить что Подлиповцы и это не сами поняли, а только повиновались внушеніямъ Пилы, безъ котораго "не то бы было съ ними", потому что, какъ объясняетъ авторъ повѣсти, "онъ одинъ изъ Подлиповцевъ понялъ что ничего не дѣлая жить нельзя". И вотъ по этимъ-то признакамъ, да еще потому что Пила собиралъ для Подлиповцевъ милостыню, личность эта представляется нашему лектору до того грандіозною что онъ съ сомнѣніемъ замѣчаетъ: "Можетъ-быть авторъ слишкомъ возвысилъ на счетъ остальныхъ собственно одного этого Пилу", и чрезъ нѣсколько строкъ повторяетъ что "авторъ едва ли не попадаетъ въ ложное возвеличеніе личности". Что сказать о такомъ взглядѣ на человѣческую природу? А между тѣмъ г. Орестъ Миллеръ въ своемъ курсѣ неоднократно возвращается къ Пилѣ именно какъ къ личности интересной для него въ нравственномъ смыслѣ. Напримѣръ замѣчая по поводу произведеній гр. Л. Толстаго что русской литературѣ грозила опасность съ другой стороны, именно отъ направленія "въ силу котораго приходилось (?) особенно налегать на забитость и отупѣлость народа", г. Миллеръ успокоительно восклицаетъ: "Но что же? Одинъ изъ главныхъ представителей этого направленія, Рѣшетниковъ, правдиво умѣлъ показать намъ присутствіе свѣтлаго человѣческаго начала даже въ одномъ изъ своихъ, казалось бы, вполнѣ отупѣлыхъ Подлиповцевъ". Въ другомъ мѣстѣ онъ обращается къ Подлиповцамъ даже для того чтобы преподать г. Некрасову урокъ "трезвой правды". У г. Некрасова въ одномъ стихотвореніи говорится о бурлакахъ:

Прочна суровая среда,

Гдѣ поколѣнія людей

живутъ безсмысленнѣй звѣрей.

Г. Миллеръ по этому поводу тотчасъ вспоминаетъ что вѣдь и Подлиповцы бурлаки, и обижается за нихъ. Мы дескать видѣли, говоритъ онъ, "что и эти въ конецъ обиженные судьбой люди въ сущности оказываются далеко не животными, такъ какъ и въ нихъ есть и желаніе лучшаго, и желаніе помочь ближнему". Затѣмъ онъ ведетъ г. Некрасова къ Прокустову ложу и замѣчаетъ: "Такая справка съ трезвою правдой Рѣшетникова невольно заставляетъ насъ заключить что Некрасовъ подъ вліяніемъ столькихъ картинъ народной нужды и народнаго упадка впалъ въ невольное преувеличеніе, сказавъ что бурлаки безсмысленнѣй звѣрей".

Отыскавъ въ Подлиповцахъ Рѣшетникова "присутствіе свѣтлаго человѣческаго начала", критикъ уже не стѣсняется привести какъ предполагаемую имъ идею этого произведенія, такъ и героевъ его въ ближайшую связь со всѣмъ что создано нашими лучшими художественными силами. По мнѣнію г. Миллера, "свѣтлое человѣческое начало", найденное имъ въ Пилѣ, есть то самое начало которое освѣщаетъ г. Достоевскій въ своихъ "забитыхъ людяхъ". Другія произведенія Рѣшетникова гораздо слабѣе Подлиповцевъ, и потому авторъ публичныхъ лекцій рѣшается приравнять ихъ только.... къ повѣстямъ г. Писемскаго!... "Тутъ, говоритъ онъ, вообще психическая сторона человѣка развита мало: тутъ мы видимъ скорѣе эпическій реализмъ во вкусѣ Писемскаго -- рядъ событій, поступковъ, а душевная сторона дѣйствующихъ лицъ остается скрытою въ своихъ подробностяхъ" и т. д. Затѣмъ г. Миллеръ спокойно излагаетъ содержаніе повѣстей г. Писемскаго Питерщикъ и Плотничья Артель, словно "изображенные въ этихъ повѣстяхъ народные типы выражаютъ такое же самое отношеніе автора къ народу какое оказывается въ Подлиповцахъ Рѣшетникова. Распорядившись такимъ образомъ съ г. Писемскимъ, лекторъ уже не стѣсняется раздавать подобные же комплименты и г. Тургеневу, и гр. Л. Толстому. Оба они, по его мнѣнію, представители только варіаціи на тему разыгранную Рѣшетниковымъ въ образѣ Пилы. И знаменитый солдатикъ Каратаевъ, и Калинычъ, и Касьянъ съ Красивой Мечи (профессоръ называетъ его Касьяномъ изъ Красивой Мечи, словно это окунь или лещъ), и Лукерья въ разказѣ живыя Мощи -- все это больше ничего какъ Подлиповны. Вотъ, напримѣръ, что говоритъ г. Орестъ Миллеръ по поводу Лукерьи: "Отрѣзанная отъ всего остальнаго міра своею болѣзнью, она въ самой себѣ, при всей своей необразованности, умѣетъ создать себѣ цѣлый маленькій міръ; она связана сочувственными нитями со всею природой, но по преимуществу, какъ а Пл. Каратаевъ, съ человѣческимъ міромъ; она постоянно думаетъ о другихъ, что сказывается и въ ея просьбѣ къ барину объ уменьшеніи оброка крестьянамъ, и въ простодушно перетолкованной ею и такъ ей понравившейся, чужой, по со своей общечеловѣческой стороны такъ легко усвоенной ею легендѣ объ Орлеанской Дѣвѣ, положившей свою жизнь за другихъ людей. Но, продолжаетъ тотчасъ г. Миллеръ, вѣдь та же самая черта въ нашемъ народномъ характерѣ подмѣчена и представителемъ трезвый правды, по выраженію Тургенева -- покойнымъ Рѣшетниковымъ, у котораго она такъ ярко сказалась, какъ видѣли мы, въ этомъ -- во многихъ отношеніяхъ только получеловѣкѣ -- Подлиповцѣ Пилѣ. Вотъ такіе-то простые люди, отважно заключаетъ лекторъ, чувствующіе связь съ остальными людьми, по объясненію Толстаго, и вывезли Россію въ 1812 году."

Такимъ образомъ, по открытію г. Миллера, Россію въ 1812 году спасли Подлиповцы, и что всего лучше: самъ гр. Левъ Толстой, если вѣрить ученому критику, объяснилъ это въ своемъ сочиненіи Война и Миръ.

Что можно возражать на подобныя.... шутки, которыя къ сожалѣнію клубная публика могла принять совершенно серіозно?