Такихъ шутокъ однакоже очень много въ лекціяхъ г. Миллера. Относиться къ нимъ критически, обращаться къ элементарнымъ нравственнымъ понятіямъ чтобы сопоставить ихъ рядомъ съ сужденіями г. Миллера, оспаривать эти сужденія было бы, кажется, напрасною тратою времени. Мудрено спорить съ критикомъ который видитъ въ Подлиловцахъ "присутствіе свѣтлаго человѣческаго начала", и не отличаетъ точку зрѣнія гр. Льва Толстаго отъ точки зрѣнія Рѣшетникова; на упражненія такого рода можно указывать лишь какъ на куріозъ, комическая сторона котораго должна быть совершенно ясна читателю.
Со стороны куріоза, съ какой мы впрочемъ только и считаемъ возможнымъ разсматривать лежащую предъ нами книгу, очень любопытна оцѣнка какую дѣлаетъ авторъ произведеніямъ двухъ современныхъ романистовъ, гг. Крестовскаго и Отебницкаго. Замѣчая что у этихъ писателей, также какъ и гг. Писемскаго и Клюшникова, затронута "польская пропаганда съ ея такъ-называемыми русскими жертвами", г. Орестъ Миллеръ находитъ что вопросъ этотъ недостаточно разъясненъ ими, что у нихъ, упущено изъ виду нѣчто самое важное. "Сущность этого явленія, говоритъ профессоръ, такова что въ него слѣдовало бы вникнуть глубже; относиться къ нему такъ слегка, поверхностно, какъ отнеслись упомянутые писатели, едва ли дѣльно (?). Вѣдь вся ошибка наша, поясняетъ онъ, въ томъ что въ этомъ чу жомъ патріотизмѣ, которымъ у насъ увлекались, не замѣчали большаго пробѣла -- не замѣчали отсутствія того безъ чего немыслима никакая народность -- отсутствія самого народа, остававшагося позабытымъ у большинства польскихъ патріотовъ. Но наши беллетристы и публицисты, толкуетъ г. Орестъ Миллеръ, нападали собственно не на это: имъ представлялась легкомысліемъ и малодушіемъ наша способность сознавать свои историческія вины. А между тѣмъ вѣдь подобная способность, хотя бы вины эти понимались нами невѣрно, хотя бы мы ихъ преувеличивали и старались загладить ихъ уже слишкомъ очертя голову, есть такая черта въ нашемъ народномъ характерѣ которую надо умѣть цѣнить. "
Очень хорошо сдѣлалъ г. Миллеръ, сознавшись въ предисловіи что новую русскую литературу онъ осиливалъ предъ самыми лекціями: мы по крайней мѣрѣ понимаемъ почему въ этомъ наскоро осиленномъ матеріалѣ многое и весьма существенное осталось ему недоступнымъ. Читая напримѣръ Марѳво г. Клюшникова, онъ не доглядѣлъ что тамъ шляхетскій, чуждый всякой опоры въ народѣ характеръ польскаго мятежа выясняется съ первыхъ главъ; что даже вся идея, все содержаніе романа заключаются ни въ чемъ иномъ какъ въ разсѣяніи ложныхъ призраковъ, обманувшихъ героиню и другихъ дѣйствующихъ лицъ романа, подобно Марѳву. Г. Миллеръ, читая послѣдніе романы г. Крестовскаго, Панургово Стадо и Двѣ Силы, составляющіе вмѣстѣ весьма полную хронику одной изъ самыхъ странныхъ эпохъ нашего развитія, не замѣтилъ что какъ внѣшняя фабула этой хроники, такъ и внутреннее ея содержаніе построены на томъ же самомъ явленіи -- на политическомъ обманѣ, благодаря которому многіе у насъ вѣрили что польскій мятежъ есть дѣло свободы, дѣло польскаго народа, предъ которымъ мы будто бы должны загладить свои историческія провинности. Оказывается что вѣра въ эти провинности, еще сохранилась въ г. Миллерѣ, что сознаніе историческихъ винъ предъ Поляками, хотя бы "невѣрное" и "преувеличенное", онъ считаетъ такою чертою въ нашемъ народномъ характерѣ "которую надо умѣть цѣнить". Не заблуждается ли петербургскій лекторъ, предполагая въ нашемъ здравомыслящемъ народѣ это фантастическое mea culpa?
По смыслу рѣчей г. Миллера оказывается что вся ошибка русскихъ людей увлекавшихся чуждымъ (польскимъ) патріотизмомъ заключалась въ томъ что они не поняли "отсутствія народа, оставшагося позабытымъ у большинства польскихъ патріотовъ". На самомъ же дѣлѣ выходитъ что эту "ошибку" въ свое время и съ большимъ разумѣніемъ указали и разъяснили тѣ самые романисты которыхъ г. Орестъ Миллеръ упрекаетъ въ легкомъ и поверхностномъ отношеніи к". упомянутому дѣлу. Г. Миллеръ, "осиливая" наскоро нашу литературу, все это проглядѣлъ, и замѣтивъ въ романахъ г. Крестовскаго отрицательное отношеніе къ извѣстнымъ явленіямъ шестидесятыхъ годовъ, рѣшалъ что эти романы представляютъ "полнѣйшій образчикъ той литературы которая по мягкому выраженію нѣкоторыхъ признана "докладывающею". Точнѣе было бы -- ядовито замѣчаетъ онъ, недовольный мягкостью вышеприведеннаго выраженія -- "употребить другое, менѣе благовидное слово".... Не понимаемъ, чѣмъ стѣсняется г. Миллеръ: назоветъ ли онъ эту литературу "докладывающею", или употребитъ другое, "менѣе благовидное" слово -- въ обоихъ случаяхъ онъ можетъ оставаться въ сторонѣ, такъ какъ онъ только слѣдуетъ тому что тысячу разъ на тысячу ладовъ повторяла петербургская журналистика, та самая журналистика эхомъ которой онъ является, у которой онъ заимствуетъ какъ литературныя свои сужденія, такъ и самый слогъ свой, обилующій не совсѣмъ литературными выраженіями, въ родѣ похѣрилъ, по-ихнему, собачій и пр. Каждый разъ, когда эта журналистика наталкивается на произведеніе гнушающееся тою ложью которой насыщена она сама, подымаются крики: насъ не поняли, на насъ донесли! Эти крики, эта ultima ratio петербургской печати, давно и близко знакомы каждому имѣющему съ нею дѣло, и стало-быть г. Миллеру нечѣмъ стѣсняться.
Еслибы мы обратились къ критикѣ частностей, которою удостоиваетъ лекторъ романъ Панургово Стадо, мы не нашли бы въ ней ничего кромѣ все тѣхъ же упражненій на Прокрустовомъ ложѣ. Однимъ изъ дѣйствующихъ лицъ г. Орестъ Миллеръ желаетъ подрубить ноги, находя ихъ слишкомъ длинными для этого ложа, другихъ онъ предлагаетъ вытянуть, такъ какъ авторъ создалъ ихъ малорослыми. Дѣвица Лубянская, напримѣръ, по его мнѣнію, слишкомъ по-собачьи влюблена въ Полоярова, а Полояровъ далеко превосходитъ каррикатурностью Марка Волохова, и внушить къ себѣ сильной привязанности не можетъ. Почему такъ думаетъ г. Орестъ Миллеръ, это остается его тайной, но вотъ что любопытно: сомнѣваясь въ возможности такихъ людей и такихъ отношеній какіе выведены въ Панурговомъ Стадѣ, сомнѣваясь чтобы человѣкъ могъ дойти до того чтобы писать самому къ себѣ письма отъ эмигрантовъ, называя всѣ такія подробности несообразностями, нагроможденными для того чтобы сказать "посмотрите что у насъ творится!" -- высказывая все это, г. Миллеръ тутъ же приходитъ къ заключенію что романъ г. Крестовскаго не что иное какъ реляція о студенческой исторіи и о петербургскихъ пожарахъ. Какъ же это: все сказки, сказки, и вдругъ изъ нихъ дѣлается реляція?
Разрѣшать сомнѣнія г. Миллера, доказывать ему что Полояровыхъ въ свое время было много, что эти герои не выдуманы, хотя и не укладываются на Прокрустово ложе критики петербургскаго профессора -- мы конечно не станемъ. Г. Миллеръ можетъ обойтись и безъ нашей помощи, если обратится къ достовѣрнымъ преданіямъ о нашей такъ-называемой воздушной революціи или, еще лучше, къ стенографическимъ отчетамъ о политическихъ процессахъ недавняго времени. Тамъ онъ найдетъ и письма къ самому себѣ отъ эмигрантовъ, и собачьи привязанности сбитыхъ съ толку дѣвушекъ къ людямъ Полояровскаго закала, и все то что въ романѣ г. Крестовскаго представляется ему столь несообразнымъ.
Покончивъ этимъ способомъ съ г. Крестовскимъ, профессоръ переходитъ къ г. Стебницкому и выражаетъ ему свое удовольствіе по поводу дневника протопопа Туберозова въ Соборянахъ. Почтенный протопопъ, по мнѣнію г. Миллера, какъ разъ укладывается на Прокрустовомъ ложѣ: не слишкомъ длиненъ и не очень коротокъ, не слишкомъ толстъ и не тг" чтобы тонокъ -- въ самый разъ. Не каррикатуренъ, но и не идеализированъ; сочувственъ, но не поставленъ на ходули; порою вызываетъ улыбку, но вмѣстѣ съ тѣмъ любовь и уваженіе; словомъ, профессоръ-критикъ не находитъ нужнымъ ни подсѣкать ему ноги, ни вытягивать по способу миѳическаго злодѣя. Все это побуждаетъ г. Ореста Миллера сдѣлать г. Стебницкому высшій комплиментъ, именно сказать что нѣкоторыя главы Соборянъ можно поставить "наравнѣ съ произведеніемъ писателя, къ сожалѣнію уже умершаго, раскрывшаго Другую сторону въ жизни нашего духовенства -- то воспитаніе которое оно получаетъ. Я разумѣю, поясняетъ профессоръ, Очерки Бурсы Помяловскаго."
Поздравляя г. Миллера съ такимъ разумѣніемъ, позволяемъ себѣ въ немногихъ словахъ указать сколько въ немъ заключается самаго наивнаго неразумѣнія. Изъ того что и г. Стебницкій, и Помяловскій коснулись внѣшняго быта духовенства, что оба обнаружили знакомство съ этимъ бытомъ, г. Миллеръ приходитъ къ заключенію что произведенія этихъ писателей должно поставить наравнѣ. Вся разница между ними по его мнѣнію та что г. Стебницкій раскрылъ одну сторону въ жизни нашего духовенства, а Помяловскій -- другую. Но стороны бываютъ разныя; напримѣръ, въ одномъ и томъ же Пушкинѣ Бѣлинскій раскрылъ чрезвычайную глубину художническаго духа, а г. Орестъ Миллеръ открылъ "художническій квіетизмъ" ( Публ. секціи, стр. 2); значитъ ли это что критика г. Ореста Миллера стоитъ наравнѣ съ критикой Бѣлинскаго? Такъ точно и въ литературной обработкѣ быта духовенства, различныя стороны раскрытыя г. Стебницкимъ и Помяловскимъ далеко не равнокачественны. Ту сторону которую раскрылъ Помяловскій въ своихъ Очеркахъ Бурсы, видитъ и понимаетъ каждый бурсакъ котораго много и больно сѣкли въ бурсѣ и каждый такой бурсакъ относится къ своей aima mater непремѣнно съ тѣмъ же самымъ чувствомъ съ какимъ отнесся къ ней Помяловскій. Но ту сторону какую раскрылъ г. Стебницкій, можетъ уразумѣть только значительный художественный талантъ, потому что протопопъ Савелій -- положительный типъ, фигура величавая и чрезвычайно содержательная. Безъ художественнаго содержанія въ самомъ авторѣ, такія фигуры не создаются. Вотъ чего не разумѣетъ разумѣніе г. Ореста Миллера, и надъ чѣмъ мы его приглашаемъ основательно подумать.
Остановимся мимоходомъ на одномъ наивномъ замѣчаніи какое критикъ посылаетъ литературѣ столь непріятнаго для него направленія. Онъ приводитъ слова г. Крестовскаго объ общественномъ броженіи, составляющемъ предметъ его послѣднихъ романовъ: "это было прямое и естественное слѣдствіе причинъ историческихъ, начиная съ гатчиновщины, аракчеевщины и кончая долговременнымъ гробовымъ молчаніемъ, это была расплата за прошлое." -- "Еслибы все это, замѣчаетъ г. Миллеръ, дѣйствительно было въ романѣ показано, еслибы мы видѣли какимъ образомъ бичуемыя авторомъ явленія вытекли изъ тѣхъ историческихъ причинъ о которыхъ онъ говоритъ, тогда бы романъ этотъ имѣлъ большое значеніе; но дѣло въ томъ что все это въ немъ только сказано, а ничего не показано." Но смыслу этого начальнаго замѣчанія выходитъ что г. Крестовскому слѣдовало начать свою хронику еще съ конца прошлаго столѣтія и вывести родословную Полояровыхъ и К° отъ гатчинскихъ капраловъ или военныхъ поселянъ аракчеевскаго времени... Мы опасаемся, однакоже, что и въ этомъ случаѣ авторъ Панургова Стада мало удовлетворилъ бы г. Ореста Миллера, потому что собственныя понятія послѣдняго о вліяніи причинъ общественнаго свойства на образованіе типовъ и характеровъ отзываются нѣсколько фельетонною легковѣсностью. Напримѣръ, разсуждая о неумѣньи Обломова воспользоваться плодами своего университетскаго образованія, г. Миллеръ увѣряетъ будто мертвенность университетской науки происходила отъ ея заимствованности, отъ ея неприложимости къ требованіямъ жизни, забывая что достоинство высшаго образованія находится въ прямомъ отношеніи къ достоинству предварительной школы; онъ не догадывается что наши юноши впадали въ обломовщину по потому что профессора ихъ жили и питались европейскою мыслью, а потому что предварительная школа стояла еще слишкомъ не высоко (что впрочемъ не помѣшало ей въ послѣдствіи упасть на нѣкоторое время еще ниже). Въ другомъ мѣстѣ г. Миллеръ возвращается къ тому же вопросу, и увѣряетъ что вся неудовлетворительность университетскаго образованія до шестидесятыхъ годовъ проистекала оттого что "нашимъ университетамъ долго недоставало свободы преподаванія, безъ которой наука все равно что плодъ безъ своего сока. Не оттого ли -- вопрошаетъ онъ -- и оставались долго столь мало удовлетворяющими плоды нашего университетскаго образованія, если судить о нихъ по личностямъ рядъ которыхъ выведенъ въ нашей литературѣ?" Какое, подумаешь, простое средство существуетъ для того чтобъ университетская наука вдругъ поднялась на высоту, и какъ долго не знали этого волшебнаго средства!
При тѣхъ отношеніяхъ къ литературѣ какія намъ удалось уловить до сихъ поръ въ публичныхъ лекціяхъ г. Миллера, весьма естественно что лекторъ отнесся съ наибольшимъ сочувствіемъ къ гг. Некрасову и IIIедрину. Дѣйствительно, изъ всѣхъ 10 лекцій четыре посвящены этимъ писателямъ, и въ нихъ возданы имъ наибольшія хвалы. Г. Некрасова лекторъ при знаетъ самымъ содержательнымъ изъ современныхъ поэтовъ, "первенствующимъ поэтомъ", "главнѣйшимъ представителемъ нравоописательнаго направленія въ нашей поэзіи"; онъ имъ восхищается многократно и усиленно, открывая бездну поэтическихъ и гражданскихъ красотъ даже тамъ гдѣ непосвященный читатель ничего бы не нашелъ кромѣ фельетоннаго шаржа и не дорого стоящаго глумленія надъ отжившими и упраздненными явленіями русской жизни. Правда, восторги г. Миллера едва ли могутъ назваться критикой въ строгомъ смыслѣ, потому что мотивы восхищенія лекторъ большею частью оставляетъ сокрытыми; но за то для публики Художественнаго клуба не могло оставаться сомнѣнія на счетъ глубокаго поклоненія лектора свѣтиламъ современнаго петербургскаго журнализма.