"Благоразумно ли будетъ думать, что соціальное движеніе, идущее до такой степени издалека, можетъ быть остановлено усиліями одного поколѣнія? Или думаютъ, что демократія, разрушивъ феодализмъ и побѣдивъ королей, отступитъ передъ буржуазіей? Остановится ли она теперь, когда она -- такъ сильна, а противники ея -- такъ слабы?
"Куда же мы идемъ? Никто не съумѣетъ сказать этого, потому что мы не находимъ уже выраженій для сравненія: въ наше время отношенія между христіанами болѣе равны, чѣмъ когда нибудь и гдѣ бы то ни было; такимъ образомъ, громадность совершившагося уже препятствуетъ предвидѣть то, что еще можетъ совершиться.
"Вся эта книга написана подъ вліяніемъ религіознаго ужаса, возбужденнаго въ душѣ автора видомъ этого неодолимаго переворота, который столько вѣковъ уже идетъ на встрѣчу всѣмъ препятствіямъ, и подвигается даже теперь, среди произведенныхъ имъ развалинъ".
Такимъ образомъ, Токвилль смотритъ на возростаніе демократіи ни болѣе, ни менѣе, какъ на совершившійся фактъ. Онъ не высказываетъ заранѣе своихъ личныхъ отношеній къ этому факту, не говоритъ, добро или зло видитъ онъ въ немъ: онъ называетъ его только неизбѣжнымъ, неодолимымъ, котораго предотвратить нельзя, и съ которымъ, слѣдовательно, необходимо примириться. Самого себя, относительно демократическаго переворота, онъ силится поставить на независимую точку зрѣнія. Онъ силится взглянуть на него безпристрастнымъ, незаинтересованнымъ взглядомъ, взглядомъ наблюдателя, который стоитъ въ сторонѣ, далеко внѣ сцены дѣйствія. Въ замѣчательномъ письмѣ своемъ къ Генриху Риву, извѣстному превосходнымъ переводомъ "Демократіи въ Америкѣ" на англійскій языкъ, Токвилль слѣдующимъ образомъ говоритъ о своемъ политическомъ безстрастіи: "Изъ меня хотятъ непремѣнно сдѣлать человѣка партіи, тогда какъ я никогда имъ не былъ. Мнѣ приписываютъ страсти, тогда какъ у меня есть только мнѣнія; или скорѣе, у меня есть только одна страсть -- любовь къ свободѣ и къ человѣческому достоинству. Всѣ правительственныя формы въ моихъ глазахъ -- не что иное, какъ болѣе или менѣе совершенныя средства къ удовлетворенію этой святой и законной страсти. Мнѣ неперемѣнно вмѣняли то демократическія, то аристократическія предубѣжденія. Можетъ быть, я и имѣлъ бы тѣ или другія, еслибъ родился въ другомъ вѣкѣ или другой странѣ; но случайность моего рожденія дала мнѣ возможность защитить себя отъ тѣхъ и отъ другихъ. Я явился въ свѣтъ въ исходѣ продолжительной революціи, которая, разрушивъ старый бытъ, не создала ничего прочнаго. Когда я началъ жить, аристократія уже умерла, а демократія еще не существовала; такимъ образомъ, мой инстинктъ не могъ слѣпо увлекать меня ни къ той, на къ другой. Я жилъ въ странѣ, которая въ теченіе сорока лѣтъ всего перепробовала понемногу, и ни на чемъ не остановилась окончательно. Мнѣ нелегко было, слѣдовательно, предаваться политическимъ иллюзіямъ. Принадлежа самъ къ старинной аристократіи моего отечества, я не имѣлъ къ ней природной ненависти или зависти; а такъ-какъ эта аристократія была уничтожена, то я не питалъ врожденной любви къ ней, потому что привязываются сильно только къ тому, что существуетъ. Я былъ достаточно близокъ къ ней, чтобъ хорошо знать ее, и достаточно далекъ, чтобъ судить о ней безпристрастно. То же самое могу сказать я и о демократическомъ элементѣ. Никакой интересъ не внушалъ мнѣ природной и неизбѣжной склонности къ демократіи, и я не получилъ отъ нея лично никакого оскорбленія. Я не имѣлъ никакихъ особенныхъ побужденій ни любить, ни ненавидѣть ее, независимо отъ тѣхъ, какія представлялъ мнѣ мой разумъ. Словомъ, я находился до такой степени въ равновѣсіи между прошедшимъ и будущимъ, что не чувствовалъ врожденнаго и инстинктивнаго влеченія ни къ тому, ни къ другому, и мнѣ не надо было большихъ усилій, чтобъ смотрѣть спокойно на обѣ стороны".
Такъ говоритъ самъ Токвилль о счастливомъ равновѣсіи, въ которое, вслѣдствіе внѣшнихъ и внутреннихъ условій, онъ поставленъ среди боренія политическихъ партій. Стоя на нейтральной почвѣ, онъ спокойнымъ и безпристрастнымъ взглядомъ наблюдаетъ движенія волнующагося вокругъ него демократическаго потока. "Я принялъ демократическое движеніе, какъ фактъ совершившійся, или готовый совершиться", рѣшительно повторяетъ онъ на стр. 1G своего предисловія. Въ этомъ на первый разъ заключается его политическая исповѣдь. Ею, не измѣняя своей точки зрѣнія, опредѣляетъ онъ и задачу современнаго публициста. Такъ-какъ торжество демократическихъ началъ есть совершившійся фактъ, противъ котораго бороться невозможно, то, заключаетъ Токвилль, усилія передовыхъ людей нашего времени должны быть естественно направлены къ тому, чтобъ извлечь изъ этого факта возможно-большую пользу для человѣчества. Такъ-какъ сущность демократіи заключается въ народномъ господствѣ, или, по крайней мѣрѣ, въ господствѣ общественнаго мнѣнія, то люди, стоящіе во главѣ современныхъ обществъ, естественно должны поставить своею задачею воспитаніе народныхъ массъ въ трезвыхъ политическихъ идеяхъ. Съ другой стороны, для того, чтобъ демократія, будучи по природѣ своей обоюду-острымъ мечомъ, не обратилась на пагубу человѣчества, необходимо тщательнымъ образомъ изучить ее во всѣхъ ея проявленіяхъ. Такова, по мнѣнію Токвилля, двойная задача,-предстоящая современнымъ публицистамъ.
Посмотримъ теперь, что оставлялъ за собою Токвилль, покидая Францію, и что встрѣтилъ онъ по ту сторону океана.
Франція и Америка представляютъ двѣ страны, въ которыхъ демократическія идеи, развившись едва ли не до одинаковой степени, привели къ совершенно противоположнымъ результатамъ. Франція, какова бы ни была ея государственная оболочка, всегда была страною деспотическою; то феодальная, то республиканская, то императорская, то конституціонно-монархическая, она никогда не переставала быть деспотическою. На почвѣ Америки политическая свобода достигла самого широкаго развитія; со времени борьбы за независимость, деспотизмъ ни разу не переступалъ за ея предѣлы. Во Франціи публичность нравовъ, развитіе соціальныхъ инстинктовъ въ высшей степени обманчивы. Несмотря на кажущуюся лихорадочную агитацію, въ которой, повидимому, постоянно пребываетъ французская нація, нигдѣ политическая апатія не овладѣла до такой степени обществомъ, какъ во Франціи. Подъ флегматическою наружностью американца, напротивъ, скрывается натура въ высшей степени дѣятельная и преданная общественнымъ интересамъ. Нигдѣ какое нибудь предпріятіе, касающееся интересовъ общества, не встрѣчаетъ такого полнаго, такого дѣятельнаго участія, какъ въ Америкѣ. Франція, несмотря на громкую славу ея публицистовъ, до сихъ поръ не дала солиднаго политическаго воспитанія своему населенію. Французы извѣстны всюду шаткостью своихъ политическихъ убѣжденій; самыя болѣзненныя политическія утопіи бросаютъ ихъ въ агитацію, возбуждаютъ въ нихъ пламенный, кипучій энтузіазмъ; не существуетъ такого парадокса, который не нашелъ бы себѣ адептовъ между французами. Въ Америкѣ, несмотря на слабое литературное развитіе страны, политическое воспитаніе положило самыя прочныя основы. Никто не сравнится съ американцемъ въ устойчивости политическихъ убѣжденій; принципы, положенные въ основу государственнаго быта федераціи, служатъ для американцевъ вторымъ религіознымъ культомъ. Гдѣ же источникъ такого рѣзкаго различія? Почему развитіе однихъ и тѣхъ же началъ привело къ такимъ вопіющимъ противоположностямъ?
Ключъ къ разрѣшенію этого вопроса заключается въ томъ, что Франція есть страна централизаціи, между тѣмъ какъ Америка -- страна мѣстнаго, областнаго самоуправленія. Въ старой феодальной Франціи существовало много мѣстныхъ особенностей, отличій; существовали центры, къ которымъ тяготѣла умственная, политическая и общественная жизнь извѣстной территоріи; но съ тѣхъ поръ, какъ по Франціи прошелъ нивеллирующій потокъ революціи, всѣ мѣстныя отличія сгладились, второстепенные пункты потеряли свою центробѣжную силу, и вся страна концентрировалась около одной точки, поглотившей въ себѣ всѣ областныя силы. Вся кровь прихлынула къ сердцу; оконечности охладѣли, впали въ инерцію. Припомнимъ отрывокъ изъ знаменитой рѣчи Ройе-Колляра: "Старое общество погибло, и вмѣстѣ съ нимъ множество независимыхъ учрежденій и магистратуръ, которыя оно въ себѣ заключало. Эти учрежденія, эти магистратуры, правда, не раздѣляли верховной власти, но они полагали ей границы. Всѣ они, во время революціи, исчезли, и ничѣмъ не были замѣнены. Диктатура Наполеона довершила въ этомъ отношеніи дѣло революціи: она расторгла и разсѣяла все, даже общины и магистратуры. Невиданное зрѣлище! Только въ книгахъ философовъ можно встрѣтить націю, до такой степени разрозненную и приведенную къ ея простѣйшимъ элементамъ. Изъ общества, разсыпаннаго въ прахъ, вышла централизація: вотъ гдѣ должно искать ея происхожденія. Централизація не пришла къ намъ, подобно другимъ, не менѣе гибельнымъ, доктринамъ, съ поднятой головой, съ авторитетомъ принципа; она проникла къ намъ скромно, какъ необходимость, какъ слѣдствіе. Дѣйствительно, тамъ, гдѣ нѣтъ ничего, кромѣ отдѣльныхъ лицъ и государства, всѣ дѣла, за исключеніемъ частныхъ, суть дѣла государственныя. Тамъ, гдѣ нѣтъ независимыхъ властей, существуютъ только назначенныя отъ правительства. Такимъ-то образомъ сдѣлались мы народомъ управляемыхъ, un peuple d'administrés, подъ вѣдомствомъ безотвѣтственныхъ чиновниковъ, въ свою очередь централизованныхъ властью, которой они служатъ исполнителями. Общество, такъ богатое прежде народными магистратурами, теперь не имѣетъ ни одной; оно централизовалось; вся администрація его перешла къ правительству; ни одна мелочь мѣстнаго полицейскаго хозяйства не избѣгла этой участи: лица, назначенныя отъ правительства, метутъ наши улицы и зажигаютъ фонари". Вотъ каковы условія нынѣшняго государственнаго быта Франціи. Равенству посчастливилось во Франціи; но, свободѣ, самоуправленію, повидимому, не суждено привиться къ ея почвѣ. Французамъ не только не удалось освободиться отъ правительственной опеки, но даже, что еще хуже, они потеряли всякое желаніе освободиться отъ нея. Политическая лѣность -- самый опасный изъ народныхъ недостатковъ -- одолѣла ихъ. Они рады, что сильное правительство освободило ихъ отъ всѣхъ общественныхъ заботъ. Они любятъ во всемъ полагаться на администрацію; они не любятъ и не цѣнятъ общественной иниціативы. Они довольны тѣмъ, что всѣ отправленія государственнаго организма совершаются внѣ міра общественнаго, не задѣвая и не тревожа ихъ (эгоистическаго показу
Совсѣмъ иное зрѣлище ожидало Токвилля по ту сторону океана. Америка -- классическая страна децентрализаціи. Здѣсь жизнь идетъ отъ краевъ къ центру, а не наоборотъ, какъ во Франціи. Интересы государственные не сталкиваются здѣсь враждебно съ интересами мѣстными, областными. Апатіи къ общественнымъ дѣламъ здѣсь не существуетъ; напротивъ, каждый гражданинъ, составляя прямо или косвенно, посредственно или непосредственно, правительственную единицу, рано привыкаетъ не отдѣлять своихъ личныхъ интересовъ отъ общинныхъ или государственныхъ. Общинная жизнь развита здѣсь возможно широко. "Въ Америкѣ -- говоритъ Токвилль -- община организовалась прежде графства, графство прежде штата, штатъ прежде союза". Государственное построеніе восходитъ отъ простѣйшихъ элементовъ къ болѣе сложнымъ, а не наоборотъ, какъ во Франціи.
Этотъ порядокъ вещей, до такой степени отличный отъ того, къ которому съ дѣтства привыкъ Токвилль во Франціи, не могъ не обратить на себя вниманіе молодаго публициста. Токвилль былъ пораженъ этимъ яркимъ, фактическимъ опроверженіемъ того государственнаго идеала, который имѣетъ такую обаятельную силу надъ умами французовъ. Въ его глазахъ, передъ живымъ, дѣятельнымъ, неутомимо развивающимся организмомъ американскаго общества, поблекли краски государственной машины Франціи. Онъ однимъ скачкомъ перешелъ подъ знамя децентрализаціи. Вся пятая глава перваго тома его "Демократіи" есть не что иное, какъ восторженный, хотя вмѣстѣ съ тѣмъ въ высшей степени зрѣло обдуманный, панегирикъ американской системѣ самоуправленія. "Что мнѣ до того -- говоритъ Токвилль -- что есть власть, вѣчно стоящая на ногахъ, которая наблюдаетъ, чтобъ мои удовольствія были спокойны, которая ходитъ передо мною, чтобъ предотвратить всякія опасности, не давая мнѣ даже труда подумать о нихъ; что мнѣ до того, если эта власть, устраняя малѣйшіе терніи намоемъ пути, безусловно владычествуетъ надъ моей свободой и моей жизнью; если она до такой степени монополизируетъ движеніе и жизнь, что все чахнетъ, когда она чахнетъ, все спитъ, когда она спитъ, и все гибнетъ, когда она умираетъ?